Путевые заметки (из серии очерков «Картинки общественной жизни») об интересной и поучительной поездке автора из Петербурга в Москву, где он:— сначала встречается в поезде со своим однокашником, г-ном Свистунким. Этакий новейший Хлестаков, «он — добрый малый, юркий, предприимчивый, способный, отчаянный болтун, невозможный враль, которому никто не верил ни слова, но все слушали — так он врал превосходно; плохо учившийся, но блестяще сдававший экзамены, всегда со всеми ладивший и любимый начальством…»— после, автор рассказывает о своем недолгом прибывании в Москве; описывает быт, привычки и нравы современных ему москвичей, сравнивая их с нравами петербуржцев;— далее, автор описывает подробности нашумевшего судебного процесса одного известного московского миллионера, пустившего по миру свою бывшую жену и пятерых детей;— заостряет внимание о теме, так называемых «незаконнорожденных» детей, и объясняет юридические различия и особенности этого вопроса в разных странах Европы и мира;— в последние дни пребывания он снова встречается с г-ном Свистунким, в честь которого, на торжественном приеме в ресторане «Эрмитаж», собралась приличная публика.
СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ K. М. СТАНЮКОВИЧА.
Томъ VII.
Картинки общественной жизни.
Изданіе А. А. Карцева.
МОСКВА.
Типо-литографія Г. И. Простакова, Петровая, д. № 17, Савостьяновой.
1897.
Какое наслаждение вырваться, хоть на короткое время, из Петербурга, особенно невыносимого летом — да неприятного и весной, и уехать от него куда-нибудь подальше, чем все эти Шуваловы, Парголовы, Лиговы, Стрельны, Павловски, Петергофы, Ораниенбаумы с их прискучившими театрами, парками, дачными идиллиями и дорогой провизией; не читать ежедневно, по обязанности или но привычке, газет с однообразно-монотонным нытьем о жучке, мухе, саранче, сибирской язве и болезнях, с комично-серьезными рассуждениями о Бисмарке, Гамбетте, Абдул-Гамиде и каком-нибудь проштрафившемся при исполнении обязанностей помощнике пристава; не слышать на улице, в вагоне, в департаменте, в редакции, дома, словом — всюду, вариантов ежедневно меняющихся новостей, поражающих своей нелепостью и в то же время, как будто, имеющих все признаки достоверности, раздражающей и без того натянутые нервы; не встречаться с одними и теми же спутниками, отправляющимися в обычные часы вместе с вами в город и вместе с вами же возвращающимися на дачи, с усталыми, помятыми, голодными лицами департаментских страдальцев, отбывших поденщину обязательного безделья в канцеляриях и департаментах, или, напротив, с самодовольно-лоснящимися от духоты, жира и собственного достоинства физиономиями русских немцев из контор и лавок. Вырваться, говорю я, от всех этих прелестей, приятных встреч и неприятных новостей — такое наслаждение, силу которого поймет всякий, прикованный к Петербургу житель, не имеющий случая казенных командировок со всевозможными целями, не обладающий воловьими нервами и лелеющий надежду — хоть и обманчивую — почувствовать себя как будто свободней и счастливей, отъехав с десяток станций от «полночных стран красы и дива».
В исходе первого часа я стоял в хвосте у кассы и, признаюсь, радовался, как школьник, что уеду хоть в Москву. В это время я даже забыл, что в Москве есть Катков и Охотный ряд, что в Москве грязь и вонь даже хуже петербургской, что в Москве… да мало ли чего в Москве нет. Но зато я ехал прогуляться… отдохнуть, посетить в окрестностях Москвы кое-кого из знакомых и преимущественно таких — каюсь в этом — которые бесплодно сами не интересуются и не беспокоят других вопросами насчет перемен в администрации, программ, намерений, веяний и т. п. Всеми этими разнообразными слухами я был начинен сам в достаточной мере и питал надежду — увы! не вполне осуществившуюся — что в дороге и в Москве я, так сказать, освобожусь постепенно от этого балласта и вернусь в Петербург обновленный и освеженный…
Хвост у кассы был длинный. На вокзале шла обычная перед отходом поезда, суета. Какая то дама вопила о потерянной собачке. — «Она только что была тут, — беленькая, мохнатая — Кадошка!.. Сию минуту!» Бедная дама была в отчаянии и хоть не предлагала за собаку полцарства, как обещал Ричард III за коня, но охотно готова была дать нашедшему один рубль. Охотники, конечно, нашлись.
Публики на вокзале было много. Отлив из Петербурга «чистой» публики и прилив рабочих летом всегда большой. «Интеллигенция» едет отдохнуть на лоне природы, посетить опустелые усадьбы, излечить недуги Кавказом, Крымом, Старой-Руссой, Липецком; рабочий приливает к столице, выводить новые пятиэтажные дома, чинит мостовые, готовит нам к осени удобства дорогих квартир.
— Много едет с поездом? — полюбопытствовал я у артельщика, предложившего мне отнести ручной чемодан и занять место.
— Много, господин. Летняя пора, сами знаете. Всякому в охотку прокатиться…
— В вагонах, пожалуй, тесно будет?.. Набьют битком?
— Пожалуй, маленько тесновато… Надо пораньше занять место. — Вам как, у окна?..
— Конечно… пожалуйста у окна…
Духота и теснота вагона чувствуются заранее. Нужды нет, только бы соседи попались не назойливые и не с очень юркими глазами, заставляющими вас плотней сжимать губы и настойчивей любоваться в окно лесами и болотами, в ожидании свободного места в другом вагоне. Много этих юрких пронизывающих глаз шляется по железным дорогам; быть может, хозяева этих глаз и очень добропорядочные люди, но все-таки эти любопытно и быстро оглядывающие вас взгляды невольно возбуждают мнительность и относительно души и относительно карманов. Что делать!.. Русский человек, храбро умирающий во славу русского оружия, отважно беседующий насчет Мак Магона в Вене, Париже, Тегеране и Константинополе, не задумываясь обнажающий в публичных местах шашку или, за неимением таковой, доблестно действующий кулаком в минуты спиртного возбуждения, — обнаруживает необыкновенную робость в трезвом состоянии в тех же самых общественных местах.
