При всем сумасбродстве Фреда ей до сих пор всегда удавалось его сдерживать. Когда отец называл его сумасбродом, она только посмеивалась про себя, довольная сознанием своей власти над ним и уверенная, что сумасбродство это не выходит за ею же поставленные пределы. Но сейчас, ожидая его ответа, она вдруг поняла, что его сумасбродство все растет и растет, за ним уже не уследишь, с ним не сладишь, ему нет конца и края, и у нее не больше власти над ним, чем над глушью и мглой.
— Не пугайся, — сказал он. — Я не думал, что ты его обнаружишь.
Он вдруг стал с нею нежен, как никогда. Он прижал руку к ее груди, и от пальцев его заструился широкий и ласковый поток невыразимой нежности.
— Ну, как ты не понимаешь... Жизнь — это ад. И мы ничего не можем поделать.
Он говорил очень мягко, но никогда еще она так явственно не ощущала, до чего доходит его безрассудство: он во власти любого ветра, а сейчас налетел восточный ветер, и слова его были пронизаны колючей снежной крупой.
— У меня за душой ни гроша, — говорил он. — Не можем мы жить без денег. А на работу нет никакой надежды. — Он повторил: — Нет работы. Вывелась начисто. И с каждым годом шансов все меньше, ты сама знаешь: ведь все больше и больше людей моложе меня.
— Но для чего мы заехали... — начала было она.
У него словно бы наступило просветление, он опять заговорил ласково, мягко:
— Мы любим друг друга, верно ведь? Жить друг без друга не можем. Что толку вот так болтаться и ждать — а вдруг судьба улыбнется нам... С погодой и то не везет, — добавил он и протянул руку, проверяя, не начался ли дождь. — Проведем несколько счастливых часов здесь, в машине, а утром...
— Нет, нет! — закричала она, отпрянув. — Ужас какой... Я никогда не говорила...
— Да ты бы и не узнала ничего, — ответил он мягко, но неумолимо.
Ей стало ясно, что слова ее, по существу, никогда не имели для него решающего значения; он поддавался ее влиянию, но не больше, чем всякому другому, и теперь, когда поднялся свирепый восточный ветер, говорить или спорить с ним было все равно что пытаться забросить в поднебесье обрывки бумаги.
— Правда, ни ты, ни я в Бога не верим, — сказал он. — Впрочем, как знать, может, тут что-нибудь да есть; а уж если кончать, то лучше вот так, за компанию. — И с удовольствием добавил: — Люблю риск!
И ей вспомнилось, сколько раз — всех и не перечесть — он просаживал последние их медяки на автомат-рулетку.
Притянув ее к себе, он уверенно проговорил:
— Мы любим друг друга. Пойми, выхода нет. Доверься мне.
Словно искусный софист[3], он знал, в какой последовательности пускать в ход доводы логики. Все они так убедительны — не подкопаешься. Все, кроме одного: «Мы любим друг друга». Вот в этом она впервые вдруг усомнилась, увидев, как он беспощаден в своем эгоизме.
— Лучше вот так, за компанию, — повторил он.
— Но должен же быть какой-то выход...
— Почему это должен?
— Потому что иначе люди только так бы и поступали — всегда и везде.
— А они именно так и поступают, — сказал он с мрачным торжеством, словно ему важнее было доказать ей неопровержимость своих доводов, чем найти — ну, выход, что ли, который позволил бы им жить дальше. — Ты почитай газеты. — Теперь он говорил шепотом, так мягко и ласково, будто надеялся, что самые звуки его голоса настолько нежны, что от них сразу исчезнут все ее страхи. — Это называется двойное самоубийство. В газетах об этом все время сообщают.
— А я бы не смогла. Не хватило бы смелости.
— А от тебя ничего и не требуется. Я все сделаю сам.
Его спокойствие ужаснуло ее.
— Так, значит, ты... Ты мог бы меня убить?
— Да, я достаточно тебя для этого люблю. Я обещаю: тебе не будет больно. — Казалось, он уговаривает ее принять участие в какой-то обыденной, но неприятной ей игре. — Зато мы вечно будем вместе... — И тут же добавил рассудительно: — Конечно, если она существует, эта самая вечность...
Ей вдруг показалось, что любовь его — блуждающий огонек на болоте, а болото — это его безграничная, полная безответственность. Раньше его безответственность нравилась ей, но теперь она поняла, что это бездонная трясина, сомкнувшаяся над ее головой.
— Но ведь мы можем продать твои вещи, — взмолилась она. — И чемодан.
Она понимала: этот спор забавляет его, он предвидел все ее возражения и заранее подготовил на них ответ; он только притворяется, что принимает ее всерьез.
— Ну, может, получим за него шиллингов пятнадцать, проживем на них день, и то не слишком весело.
— А вещи?
— Опять-таки лотерея. Возможно, выручим за них шиллингов тридцать. Протянем еще три дня, если будем на всем экономить.
— Но, может быть, мы устроимся на работу?
— Вот уже сколько лет пытаюсь устроиться.
— А пособия не дадут?
— Я не рабочий и не имею права на социальное страхование. Я вроде представитель господствующего класса.
— Ну, а твои родители, дадут же они нам что-нибудь...
— Но у нас есть своя собственная гордость, не так ли? — возразил он с беспощадным высокомерием.
— А этот человек, который одолжил тебе машину?
