Что-то отчаянно жужжало в голове, не оставляло в покое, и она еще не могла вспомнить что именно. Лишь потом вспыхнуло: это ведь Анри здесь. Анри. Он выдернул ее из-под огня, он приволок ее сюда, он сказал ей о смерти Жиля. Человек, пришедший за ней в ад, прошедший его весь своими ногами, — ее Анри.
Его голос. Его слова. Его руки. Не ошиблась. Не могла ошибиться, в какую бы пропасть ни летела, в какой бы черноте ни оказалась. Пусть все остальное сон — Анри был настоящим.
Она резко вскинулась, поднимаясь, и быстро спросила:
— Где командир?
— Вызвал меня сюда и ушел. Ван Тай опять сбежал.
— Они отправились в погоню? — прохрипела Аньес. От движения подбородка казалось, что шов к чертям расходится, хотя это и не могло быть правдой.
— Нет. Но людей допросить надо, и тебя, кстати, тоже, дома обыскать, связаться с Тхайнгуеном и Ханоем. Собрать продовольствие на обратный путь, устроить ребят на ночлег. Разобраться с погибшими. Да мало ли дел? Ты полежи тут, мне надо раненых осмотреть. Тебя охраняют, не бойся.
— Я ничего не боюсь.
— Это-то и зря, — рассмеялся врач, взявшись за сумку. И тут ее как прострелило. Вот его пальцы обхватывают ремень. А вот уже этот самый ремень у него на плече, а сама Аньес спрашивает:
— Где вещи капрала Кольвена?
— Это которому половину шеи разворочало?
Аньес прижала ладонь к горлу. Во рту стало горько.
— Убитый… да, в шею…
— При нем, должно быть. Трупы к окраине поселка снесли, прикопать, вещи не трогали. Что при них было, все с ними и осталось.
— Мне нужен его вещмешок, — твердо попросила она, справляясь с ноющей болью в подбородке. Впрочем, сейчас ей уже казалось, что болит у нее почти все. Не бывает таких болей, но возбуждение, напряжение и пережитый ужас — все это вместе повергло ее в то состояние, в котором люди корчатся в болезненных судорогах. И душевные муки терзают тело. Ей даже дышать сейчас нечем было.
— Это еще зачем? — ожидаемо удивился врач.
— Капрал Кольвен был моим другом… мы… вместе проходили подготовку в форте д'Иври, когда поступили на службу. У него семья осталась в Сен-Мор-де-Фоссе. Родители и сестра, кажется. Вероятнее всего, скоро я окажусь дома, мне хотелось бы передать им. Сделать хоть что-то для них.
— Да уж… дома… — прищелкнул языком солдат от медицины. — Надо сказать, тебя вообще туда погонят на веки вечные и больше никогда никуда не выпустят.
— Не вам решать, — огрызнулась она. А врач расплылся в широченной улыбке, обращенной к ней.
— Ты гляди-ка! Зубастая какая! — прогромыхал он. — Лежит, умирает тут, а командует! Ложись и отдыхай. А лучше поспи — из тебя крови, как из свиньи набежало, у тебя дите, тебе так нельзя. А вещи Кольвена я тебе позже принесу. Попрошу ребят отложить.
Улыбаться и благодарить сил у нее не осталось. Она лишь кивнула и, прикрыв глаза, рухнула назад на циновку.
Как ни странно, в дремоту Аньес впала сразу же, едва легла. Бороться с собой и собственным организмом ей не пришлось, но при этом сон ее был отнюдь не глубоким. Словно бы она не ушла под воду, на самое дно, а барахталась на поверхности у берега, где мелко-мелко, и пальцами ног упираешься в песок и камни. Иногда ее и вовсе выбрасывало, но странным образом о прибрежные скалы она не разбивалась, быть может, потому что и так была разбита в своей настоящей, реальной жизни, в которой мозаика не складывается в удивительную по красоте картину, а битыми осколками валяется по полу. Вот по ним и бредет всегда босиком. Будто бы нет выбора обуться.
Сквозь сон Аньес слышала, как кто-то входит в комнату и мерит шагами стены из угла в угол, должно быть, как и она, по стеклянным крошкам. И точно так же сквозь сон понимала, что этот кто-то исчезает, оставляя ее в одиночестве. Лишь тогда она переводила дыхание, сознавая, что ей до черта не хочется знать, что случится после того, как придется все же проснуться. Не потому что страшно, а потому что уже сейчас ей ясно и четко виделось — никогда больше не будет ничего хорошего. С ней — не будет.
Ей все же пришлось встать, когда солнце перекатилось на другую часть неба, и теперь заглядывало в окошко с противоположной стены, падая на лицо и мешая.
Она раскрыла глаза, собираясь перевернуться на другой бок, когда наткнулась на взгляд вьетнамочки, которая все эти недели здесь носила ей еду и всячески помогала в быту. Той, что пела свои песни, ткала за окном, а вечерами бегала целоваться с одним из бойцов Ван Тая. Сейчас она выглядела словно бы омертвевшей, с абсолютно пустым выражением лица, кривящимися губами, как если бы не контролировала собственную мимику, и у Аньес похолодело в груди от мысли, что могли здесь сделать французы за эти несколько часов.
Вьетнамка сидела перед ней прямо на полу и придвигала еду — несколько лепешек и тарелку с бульоном, видимо, намереваясь ее накормить. Уж чего-чего, а есть Аньес не хотелось точно. Как дикий зверек, она прислушивалась к звукам с улицы, боясь, но ожидая услышать грубые солдатские голоса и предсмертные крики, да только, как ни странно, не слышала ничего, кроме редких взрывов хохота французов и негромкого говора местных.
