Сумка тоже не желала раскрываться, и Аньес нервными движениями вертела крошечный замочек до тех пор, пока в ее руках не оказалась черно-белая фотография, самую малость потрепанная, но довольно большая – как была, без рамочки, годами хранившаяся в ящике ее стола и извлекаемая оттуда, чтобы не забывать лицо. Фотография, на которой Лионец стоял на причале в Дуарнене в ноябре того года, когда они познакомились. Он приехал туда затем, чтобы увидеть океан, а увидев, был так сильно разочарован, что ее взяла досада. Она и сейчас досадовала, что разглядела его тогда, сразу, слишком отчетливо, чтобы иметь иллюзии. Никаких иллюзий и никакой надежды, даже если ее неумолимо к нему влекло.
- Помнишь, ты просил у меня этот снимок? - медленно сказала Аньес, облизнув губы, наплевав на помаду, понимая, что голос ее дрожит, а начни она говорить хоть капельку быстрее – зачастит. – Я вот вспомнила. Собиралась и вспомнила. И привезла.
- Ты выбрала очень странное время, - точно так же медленно ответил он.
- У меня только сегодня и завтра. Я спешила.
- И потеряла весь день.
- Анри…
Она запнулась, неожиданно осознав, как он на нее смотрит. Так на нее никто не смотрел. Никто, никогда, ни один человек на свете. Если для Аньес Париж сжался до единственной точки у его порога, то она для него, похоже, сейчас была точкой, в которой сошелся мир.
И даже если это ей лишь показалась, она была благодарна ему за то, что, пусть ненадолго, но она чувствовала себя вот такой… необходимой. И ликовала от того, что не ошиблась придя.
- Анри, - ласково повторила Аньес, и в нем сработал спусковой механизм. От двери, где все еще стоял, Юбер метнулся к ней, обхватил руками ее лицо и несколько мгновений выжидал чего-то, а она будто бы видела, как оно разгорается в нем. Оно – горит. Полыхает. Как ночь за окном. Оно – ее отражение в его глазах.
А потом и сумочка, и фото упали на пол, когда Лионец подхватил ее на руки, и она оказалась прижата к его груди.
Она и потом была прижата к его груди. Лежала тихонько сверху, обхватив согнутыми ногами его бедра, в то время как он пальцами считал позвонки на ее спине. Когда порывалась слезть, полагая, что ему, должно быть, тяжело, он не пускал и обнимал ее шею еще крепче, целуя худенькое лицо. Она тогда снова устраивала голову в полукружии его плеча и шеи и дышала запахом, который почему-то сейчас казался ей знакомым тысячу лет. Его кожи, сигарет, почти выветрившегося одеколона. И едва не мурлыкала, чувствуя прикосновения его ладоней к телу и к волосам.
Ей было хорошо и спокойно. Немного горько, но она пыталась об этом не думать. И ей все казалось, что хорошо и ему. Не может быть не хорошо. Слишком мало времени, чтобы не позволить себе хоть в эти часы пить любовь большими глотками, как если бы она была самой чистой, самой свежей водой, без которой они изнывали все это время.
- Передашь от меня привет океану? – тихо-тихо прозвучал голос Лионца возле ее уха. Она встрепенулась и заглянула в его глаза. В темноте те поблескивали лишь от света, льющегося из окна. Аньес улыбалась. Слушала его сердце, чувствовала, как отзывается собственное.
- Твой корабль идет из Бреста, - пояснил он, вдруг решив, что она не понимает. Глупый. – Передашь?
- Если тебе этого хочется. Вы все-таки с ним подружились тогда?
- Мне кажется, мы друг друга научились понимать, это даже важнее. У нас с ним было одно настроение.
- Ты был не в духе!
- Да и он не слишком походил на счастливца.
- А кто бывает счастлив в ноябре?
- Не поверишь, но мне встречались и такие редкие экземпляры, Аньес. Кто-то и жизнь проживет, а счастлив не будет, а кому-то достаточно серого ноября.
- Кому-то достаточно ноября… - повторила она за ним, а потом подалась вперед, к его лицу, и негромко спросила: - А ты? Ты был когда-нибудь счастлив?
- За всю жизнь?
- За всю.
- Не считая детства, дня три, - Юбер задумался, совсем ненадолго, а затем начал перечислять, после каждого предложения проводя ладонью по ее волосам: - Когда отец увидал меня в форме. Когда освобождали Париж. Сейчас. С тобой.
Она гортанно хохотнула и вновь положила голову на прежнее место, чтобы произнести еле слышно, касаясь губами его кожи:
- Тогда я богаче. Ничего не помню, что было раньше. Совсем не помню, как будто бы не жила.
- И в чем богатство?
- Острее чувствую. Счастлива только теперь.
- Аньес…
- Не надо, не говори… Я знаю, ты много хочешь сказать, но не говори. Если я угадаю с вопросом, просто ответишь, да?
- Боишься не выдержать и остаться?
- Боюсь. И сожалений боюсь. И всегда буду винить тебя в этом.
- Какой кавардак у тебя здесь, - он коснулся губами ее лба. Ни на чем не настаивал. Даже голос звучал очень спокойно. И если бы она не чувствовала его так сильно, сейчас могла бы подумать, что приручила, но нельзя приручить стихию. Океан тоже бывает обманчиво тихим.
- Ты будешь меня вспоминать? – вырвалось у нее. – Ведь будешь?
