Почитаемы учителя: французы — Аполлинер и сюрреалисты Арагон, Элюар, Бретон. Влиятельная школа белградских поэтов до сих пор исходит из традиций сюрреализма.
Другое мощное влияние — русское.
Маяковский, поездки которого в Европу произвели огромное впечатление, — о них написано множество стихов. Но также Блок и символисты, особенно в Польше и Болгарии. Есенин — во всех славянских странах.
Чех Незвал, в написанной в пятидесятых годах автобиографии, объясняет это пристрастие к авангарду:
«Политические убеждения не могли тогда стать для нас предметом дискуссии… Советский Союз был для нас святыней, это была страна наших мечтаний, и в Советском искусстве мы приветствовали авангард международного социалистического фронта. Там поэзия разделывалась с заплесневелым символизмом, с академизмом и унылым жанризмом. Мы познакомились с великолепной поэзией Маяковского и его соратников… вместо поучительного тона, изуродовавшего своей нестерпимой назидательностью многие произведения нашей литературы в прошлом, мы искали необычную форму выражения, которая обескуражила бы противника и положила его на обе лопатки».
В той же книге Незвала сказано:
«Наше искусство было скорее родственно мастерству жонглеров, цирковых наездниц и воздушных гимнастов, чем магическим заклинаниям жрецов. Наши искания шли в ногу с веком и отвечали вкусам простого народа из предместий. Если употребить выражение, которого мы тогда еще не знали, наше искусство хотело быть большим и роскошным парком культуры и отдыха в царстве поэзии…»
И еще:
«Новая поэзия ощупывала сама себя, как слепец, но глаза ее были широко раскрыты. Мы не могли заблудиться, потому что путь нам освещал маяк будущего бесклассового общества, к которому мы стремились идти плечом к плечу с рабочим классом».
Для нас существенно важно, что многие блестящие поэты, связанные с авангардом, прошли долгий и успешный путь от усложненности — к простоте, от эксперимента, от поисков — к находкам, от ориентации на элитарные интеллигентские кружки — к общенародному читателю, иными словами, от авангарда формотворческого — к авангарду общественному.
Что же направило их на этот путь? Сама история, сам ход общественного развития, борьба с фашизмом, война, становление социализма.
В написанном в конце тридцатых годов стихотворении «Скверное время для лирики» Брехт писал: «В моей песне рифма показалась бы мне щегольством. Во мне вступили в борьбу восторг от цветущих яблонь и ужас от речей маляра, но только второе властно усаживает меня за стол». Маляром Брехт, как известно, именовал Гитлера.
Когда пишешь для народа, нужно писать по-народному. Это поняли лучшие поэты авангарда. Так начинала социалистическая поэзия.
К чему же она пришла?
Мир новых, социалистических отношений создавал новые, социалистические чувства. Они-то и стали предметом изображения поэтов. Прежде всего чувство радостного приятия жизни, решительно вытеснившее былое горестное неприятие.
«Я понял роковую неизбежность счастья… Я тот, кто ощутил бесповоротность счастья», — писал Незвал, давая, как это ему часто удавалось, краткую формулу сложных и многообразных процессов.
Счастье, неизбежное, бесповоротное, как рок, — такой казалась социалистическая перспектива жизни. Осуществляться она стала уже в годы послевоенной бедности и разрухи.
В маленькой поэме чеха Библа «В трамвае» «ребята едут из лесхозов, шумят в трамвае на площадке». Эти новые рабочие, привыкшие «сдирать кору с больной осины», совсем другой народ, чем воспетые тем же Библом рабы капиталистической фабрики, молча и мрачно бредущие на работу.
В поэзию приходят люди с рабочими биографиями. И как герои, и как авторы.
Болгарин Пеньо Пенев десять лет трудился на строительстве нового города Димитровграда, болгарского Комсомольска, и писал стихи в перерывах и после работы. Шахтером был немец Фолькер Браун, низовыми газетчиками, учителями, пропагандистами — многие другие.
Человек труда становится героем стихов уже в новом обличье — не раба, а хозяина жизни. Вот как пишет о шахтерах чех Вилем Завада:
«Словно охотники в каменном лесу, они прислушиваются там, внизу, к шороху каменных глыб над собой и к тому, как поскрипывает забой, отгороженные сплошною стеной этих глыб, придавленных тишиной. Они слышат отчетливо самые разные звуки, и пульсацию угольных жил ощущают их руки, эти камни отстреливая отбойными молотками. А потом эти камни превращаются в пламя и сияют, как радуга над лугами… Мы тоже начали добывать наконец в глубоких шахтах и в скрытых карьерах наших душ и наших сердец. Как засветится и засверкает наша земля, когда приоткроются залежи наших сердец…»
Здесь все конкретно, все определенно. Завада — поэт реалистической складки.
Совсем иначе написал о рабочем румын Николае Лабиш, стремившийся к символическому обобщению:
