УралЛежало озеро с отбитыми краями…Вокруг него березы трепетали,и ели, как железные, стояли,и хмель сучки переплетал.Шел человек по берегу — из леса,в больших болотных сапогах,в дубленом буром кожухе,и за плечами, на спине,как лоскут осени — лисависит на кожаном ремне…Я друга из окошка увидала,простоволосая,с крыльца к нему сбежала,он целовал мне шею, плечи, руки,и мне казалося, что клен могучийкасается меня листами.Мы долго на крыльце стояли.Колебля хвойными крылами,лежал Урал на лапах золотых.Электростанции,как гнезда хрусталей,сияли гранями в долинах. И птицами и́збы на склонах сидят и желтыми окнами в воду глядят. [226]<p>2.4. Традиционная и новаторская поэзия</p>Современное понимание традиции и новаторства формировалось постепенно. Вплоть до конца XVIII — начала XIX века новаторство не считалось ценным: для той эпохи было важно, чтобы поэтический текст писался по заранее определенным правилам. Соблюдение этих правил было престижно, а подлинно поэтическим считалось только то произведение, которое полностью им удовлетворяло. Поэты того времени не ставили перед собой задачу принести в поэзию что-то новое, но лучшие из них тем не менее обновляли традицию собственной поэтической практикой и были подлинными новаторами. Это позволяло традиции развиваться.
С течением времени новаторство обретало самостоятельную ценность. Сначала появлялись произведения, в которых нарушались общепринятые правила письма, — таких произведений со временем становилось все больше и больше, хотя поэты и их читатели по-прежнему считали, что правила важны даже несмотря на то, что они постоянно нарушались. Среди таких стихов, например, торжественные оды Державина, обращенные к Екатерине II, которые конфликтовали со многими ожиданиями читателя конца XVIII века, привыкшего к более строгой оде Ломоносова (18.2.2. Ода).
Державин мог прервать восхваление императрицы (а именно оно считалось основным в оде), чтобы сравнить ее повседневную жизнь со своей собственной:
***Мурзам твоим не подражая,Почасту ходишь ты пешком,И пища самая простаяБывает за твоим столом;Не дорожа твоим покоем,Читаешь, пишешь пред налоемИ всем из твоего пераБлаженство смертным проливаешь;Подобно в карты не играешь,Как я, от утра до утра. [111]Такие контрасты должны были сделать образ Екатерины еще ярче, но у современников все равно вызывали удивление тем, что поэт так много говорит о себе.
Постепенно известная всем система правил ушла в прошлое, но ее место заняла привычка читателя к определенному (более традиционному) виду поэтического письма. Такое положение дел вело к тому, что многие элементы стиха начинали употребляться автоматически, без понимания того, зачем они нужны и какую роль играют в тексте. Когда футуристы в манифесте «Пощечина общественному вкусу» провозгласили, что Пушкин непонятнее иероглифов, — они имели в виду, что старая поэзия стала восприниматься некритически и бездумно, как нечто само собой разумеющееся. Такая автоматизация была осознана как универсальное явление: от частого употребления любые элементы произведения изнашиваются, входят в привычку и требуют обновления — замены или пересмотра.
Уже в конце XVIII века Иван Дмитриев смеялся над сочинителями од, произведенных по одному и тому же шаблону:
***Он тотчас за перо и разом вывел: ода!Потом в один присест: такого дня и года!«Тут как?.. Пою!.. Иль нет, уж это старина!Не лучше ль: Даждь мне, Феб!.. Иль так: Не ты однаПопала под пяту, о чалмоносна Порта!Но что же мне прибрать к ней в рифму, кроме черта?Нет, нет! нехорошо; я лучше поброжуИ воздухом себя открытым освежу». [112] 
