– А гулять по центральной улице нормально? Домов сорок миновать надо. Целый город. Нам бы амбарчик найти, а они на задах стоят. В хату совать нос – прищемят!
Белый махнул головой на пристройку из бревен у края оврага.
– Окон нет. Либо баня, либо дровяной сарай. Надо глянуть.
Безлюдье, тишина могли быть обманчивы. Снег вдоль покосившегося забора оказался мягким, и ноги утопали по колено. Но заманчивая цель стояла в десятке метров, и мысль о тепле и отдыхе придавала им сил.
Хлипкий замок болтался в петлях, но хозяин и не думал его запирать. Похоже, у него и ключей-то никогда не было. Когда створки раскрылись, беглецы обомлели от радости.
– Сеновал! – прохрипел Чижов. – Все же есть Бог на свете!
Через пять минут они спали мертвым сном.
Разбудили их, когда на дворе стояла темень. В сарае горела керосиновая лампа, в открытых дверях стояла сутулая, темная фигура. На проснувшихся от резкого окрика беглецов смотрели два ствола дробовика.
– Выспались, ходоки? – спросил низкий жесткий голос. – Пора с хозяином поздоровкаться, а то неровен час картечью подавиться можно. Мы к гостям не привыкшие.
У Чижова под полушубком лежал обрез. Он не промахнулся бы с такого расстояния, но шум выстрела соберет всю деревню. Тут даже собаки не воют, а карабин шума наделает немало. Чиж решил выдержать паузу.
Белый приподнялся на локтях и заговорил уверенно, будто всю жизнь рассказывал одну и ту же историю:
– Угомонись, папаша, неувязочка произошла! Ты, поди, видал колонну машин и пеших спозаранку. То наши мужички на рудники шли. Ну а мы малость отстали. Травиловки вчера перебрали. Ну сам знаешь!
– Гладко поешь. Да ведь до прииска верст двадцать будет.
– Доберемся. Но не двадцать, а десять. Теперича проспались.
Мужик вышел к свету и опустил ружье. Старик лет семидесяти, но здоровый, со снежной бородой и густыми белыми бровями.
– Коли вы старатели, айда в дом. Чем богаты, похарчуете. А там видно будет.
Голод не позволил им отказаться, а добрые стариковские глаза не вызывали опасений.
Огромная комната с печью, деревянным столом, лавками и запахом свежего хлеба затмили сознание побегушников. Белый потерял свою бдительность первым. У него не было обреза под полой полушубка, и он скинул его тут же, как вошел. Зековская роба с номером на груди не смутила старика. Он вскинул ружье и спокойно сказал:
– А перед тем как сядем вечерять, стволы на стол сложите. Так спокойнее будет.
Теперь только Белый понял, где оступился.
– Ладно, старик. Но мы и без стволов не лыком шиты!
– Вижу.
Чиж выложил обрез на стол, Белый бросил пистолет, и они отошли к стене. Старик собрал оружие и забросил его на печь. Свое ружье он поставил в угол у двери и скинул тулуп.
– Вот теперь и потолковать можно.
На столе стоял самовар, горячий хлеб, сало, грибы, варенье, моченые ягоды.
Маленький, кряжистый, в тельняшке, торчавшей из-под ватника, уплетал за обе щеки. Долговязый в тонком штопаном свитерочке ел мало, тихо, изредка бросал взгляд на темное окно.
Старик представился Трофимом, сыном Гаврилы, похороненного здесь в двадцатом. Хвастал отцовскими крестами. До полного Георгиевского кавалера не хватало четвертого, с бантом. Отцу не повезло. В двадцатом большевики расстреляли как буржуазную контру.
Дед Трофим курил самосад и то и дело усмехался сквозь пожелтевшие усы:
– А вы, поди, городские?
– На лбу прочитал, Трофимыч? – вопросом на вопрос ответил Чиж.
– Многих людишек на своем веку повидал. Немало чудаков шли в тайгу за счастьем. Там и остались. Тайга только с виду тихая, а на деле – страшный зверь. Гнилой народ тоже здесь бродит. Таежный дрем, как болото, всех засасывает.
Белый достал сигарету, закурил и, прищурившись, спросил:
– А как думаешь, Трофимыч, мы-то выкрутимся?
– Коли с добром в народ идешь, клубочек тебя выведет на нужную тропу – Клубочек? – спросил Чиж, запихивая квашеную капусту в рот.
– Угу. Каждая тварь земная следует за своим клубочком. Коли ты прав, то и бояться тебе неча! А ежели злодей, то и место тебе в преисподней.
Белый покосился в дальний угол, где висело несколько икон и горела лампада.
– А как же твой отец, Трофимыч? Герой, а от пули бандитской полег!
– То война была. Много безвестного люда в земле полегло. У батька маво могила с крестом стоит, а комиссаров таежное болото сожрало.
– Так, значит, месть – дело благородное? – тихо спросил Белый.
– Всевышнему с небес все видать.
– Не уверен, – рыкнул Чижов. – Я долго за правое дело воевал, а судьба мне жизнь оставила, зато все остальное забрала.
– Ты еще молод. У меня жизнь троих сыновей отняла. И все же жизнь есть самое дорогое на земле. Только распорядиться ею надо правильно.
– Как меня воспитали, так я и жил. В итоге восемь лет лагерей за воспитание получил.
– А ты, дед, веришь в правду? В справедливость суда? – спросил Белый, глядя на тлеющий кончик сигареты.
