Эта обреченная борьба с вымиранием была задокументирована астрономом Персивалем Лоуэллом из своей частной обсерватории в Флэгстаффе, штат Аризона, в конце XIX века. Лоуэлл не был шарлатаном, он был членом Американской академии наук и искусств, и за ним признается заслуга по консолидации усилий, увенчавшихся открытием плутона, но, поскольку ни один астроном из его современников не смог подтвердить наличие у Марса «искусственных черт рельефа», его теория, покорившая публику, была отвергнута научным сообществом. Он продолжил свои наблюдения и скрупулезные зарисовки марсианских каналов и, вплоть до своей смерти в 1916 году, продолжал настаивать, что они представляли собой последние героические попытки умирающей цивилизации спасти себя.
Поиск марсианских каналов начал не Лоуэлл. В 1877 году итальянский астроном Джованни Скьяпарелли сообщил, что на поверхности Марса обнаружены
Когда в 1965 году космический летательный аппарат НАСА «Маринер» пролетел мимо Марса, сделав первые фотографии его поверхности, существование каналов было убедительно опровергнуто. Если Марс и был когда-то населен разумной жизнью[203], то либо эта цивилизация скрыла следы своего существования, либо их стерло время – так же как, по словам ученых, случится примерно через двадцать тысяч лет после исчезновения с лица Земли человечества.
Однако потребовалось еще сорок лет, чтобы объяснить, что именно так долго наблюдал и описывал Лоуэлл.
Печатая эти строки, я сижу у кровати своей бабушки. Последние несколько лет, после того как стало ясно, что пребывание в доме престарелых – слишком большое для нее испытание, она живет с моими родителями. Сейчас она боˊльшую часть дня спит. Мать говорит, что бабушка просит будить ее всякий раз, как кто-нибудь приходит ее навестить. Это противоречит всем моим инстинктам – никогда не будить спящих младенцев, никогда не будить умирающих бабушек, – но в этом случае я действую исходя из того, что знаю, а не из того, что чувствую. Ее веки поднимаются, и вместе с ними поднимаются в улыбке уголки губ, словно они соединены ниточками.
Она, как всегда, полностью в своем уме. Есть столько всего, о чем нам с ней нужно поговорить в последний раз, но, несмотря на это – или из-за этого, – мне кажется, что нам не о чем говорить. Поэтому мы в основном просто сидим молча. Иногда она бодрствует, иногда снова засыпает. Иногда, пока она отдыхает, я спускаюсь вниз и болтаю с родителями. Иногда, как сейчас, остаюсь с ней. Еще один способ заполнить эти часы для меня – это сесть за руль и проехать по городу по местам своей юности: ресторан мистера Л. исчез, исчезла аптека «Хиггерс-Драгз», книжный «Политика и проза» переехал на другую сторону улицы и превратился в империю, игровая площадка школы Шеридана[204] уступила место зданию с новыми учебными классами, парк Форт Рино до сих пор на месте, хотя группа «Фугази» давно распалась.
Все изменилось в размерах. «Высокий холм», с которого мы с братом на слабоˊ съезжали на великах без тормозов, теперь в лучшем случае пологий склон. Дорога до школы, которая занимала у меня почти час, оказывается не длиннее шести кварталов. Но сама школа, которая запомнилась мне маленькой, огромна – во много раз больше школы, в которую теперь ходят мои дети. В том, как искажается мое чувство масштаба, нет особой последовательности, но искажается оно конкретно.
Самым странным было увидеть дом, где я прожил первые девять лет своей жизни. На этот раз меня подвело не чувство масштаба, а масштаб чувств. Я был уверен, что, увидев этот дом снова через несколько десятков лет, обязательно расчувствуюсь, но на самом деле испытал всего лишь небольшой интерес и через десять минут был вполне рад уйти восвояси.
