При одной мысли об этом я поеживаюсь. Помню, как держал за руку социального работника, когда она ввела меня в комнату и попросила присесть. Мои родители сидели рядом со своими адвокатами. Мама умоляла меня глазами, папа ободряюще посмотрел и сказал: «Я знаю, ты примешь правильное решение». Все глазели на меня. Это было чертовски жестоко.
– Судья попросила меня описать распорядок дня при проживании с каждым из родителей. – Я рассеянно потираю костяшки пальцев Саммер. – Она задавала мне вопросы о том, что я ем, нравится ли мне играть в хоккей… По обилию вопросов я догадался, что родители рассказывали адвокатам все, что слышали от меня. А потом судья спросила, с кем я хочу остаться жить.
– И кого ты выбрал? – Саммер задерживает дыхание.
– Я сослался на право хранить молчание. – Мои губы изгибаются в усмешке.
– Тебе было двенадцать, и ты уже сослался на право хранить молчание? – отвисает челюсть Саммер.
– Ага. Думаю, я видел что-то подобное в каком-то детективном сериале или типа того, – усмехаюсь я. – Судья возразила, что у меня нет такого права, и настаивала на выборе. Тогда я выбрал обоих. Я хотел жить с обоими родителями. – Криво улыбаюсь. – Она присудила им совместную опеку, как и было с самого начала. Сказала, что для моего душевного и эмоционального благополучия лучше проводить одинаковое количество времени с ними обоими.
– Стало ли после этого лучше? Твои родители успокоились?
– Не-а. Они продолжали поливать друг друга грязью в разговоре со мной. И до сих пор так делают, хотя уже не столь агрессивно, как раньше.
– И как же ты рос в такой обстановке? – хмурится она.
– Превращался в невидимку, – резко отвечаю я. – То есть, был период бунтарства, когда я без разрешения набил свою первую татуировку и обратил тем самым на себя их внимание, но остальную часть времени прятался в комнате. Не пересекаясь со мной, они не могли настраивать меня друг против друга.
– Мне жаль, что тебе пришлось пройти через такое.
Пожимаю плечами.
– Ты опять за свое, – поддразнивает она с улыбкой. – Ладно, слушай. Я понимаю, ты привык к тому, что признания в чувствах наносят лишь вред, но обещаю, все, что скажешь мне, останется в нашем священном кругу доверия. Я никогда, ни за что не доложу об этом судье.
Я чувствую, что начинаю улыбаться.
– Прости. Вредная привычка. Попытаюсь отучиться от нее, – бросаю на нее суровый взгляд. – Но только если ты пообещаешь больше не судить себя строго. Хватит твердить себе, что ты тупая.
– Постараюсь, – говорит она, и, похоже, это максимум, что я могу вытянуть из нее. – Ты голоден? Я так и не поужинала.
Мне хочется расспросить ее, почему же не поела и что случилось на свидании с Хантером, но я подавляю желание. Лучше не портить настроение разговорами о другом парне. Это может подождать до завтра.
Сегодняшний вечер я собираюсь посвятить лишь нам с Саммер.
– Мои француженки – ничто по сравнению с тобой, – сообщает мне Фитц три вечера спустя.
Сидя на полу его спальни, я поднимаю взгляд от бумаг, лежащих на коленях, и показываю ему язык. И тут же понимаю, что он не шутит. Смесь благоговения и восхищения светится в карих глазах Фитца, когда он смотрит на меня.
– Ты потрясающая, – утверждает он.
– Прекрати, – приказываю я. – Ты заставляешь меня краснеть.
– Да прямо уж. Ты не краснеешь от комплиментов. Ты их обожаешь.
Что ж, правда. Обожаю. Но выражение его лица немного пугает. Мы возобновили правило «он-рисует-меня-пока-я-пишу-доклад», но обычно Фитц делает наброски молча и уж конечно не разбрасывается такими словами, как «потрясающая».
В основном это я разговариваю, читаю ему вслух отрывки из доклада и пытаюсь озвучить свои мысли, прежде чем перенести их на бумагу. Если честно, его присутствие помогает сосредоточиться. Создает ощущение, словно все под контролем. Промежуточный экзамен состоится через несколько дней, но я спокойна. Не думаю, что получу пять, но вполне удовольствуюсь четверкой или тройкой.
Фитц рассматривает свой рисунок. Его бицепс напрягается, когда он сдвигает одну руку и проводит карандашом по бумаге, добавляя штрихи.
Боже, он горячее пламени. И в плане сексуальности, и в плане температуры тела, как я выяснила. Он снял футболку через десять минут после начала наших совместных занятий, дразня рельефным торсом. Я честно не знаю, как моему пораженному СДВГ мозгу удается удерживать внимание на выполнении работы.
– Потрясающая, – на этот раз бормочет он себе под нос. – Теперь я понимаю, почему другие женщины видят в тебе конкурентку.
– Никто не видит во мне конкурентку, – я чувствую, что краснею. – Ты спятил.
– Нет? А та девушка в баре?
– Она видела конкурентку в Бренне, а не во мне.
– Не-а, в вас обеих. – Он снова рассматривает рисунок. – Господи. У меня в голове не укладывается. Ты прекрасна, но той красотой, которая… Непостижима. Неземной красотой.
– Это очень поэтичное высказывание с твоей стороны, милый, – фыркаю я.
Но мысленно мы с Селеной Гомес проделываем всю программу танцев чирлидинга, включая сальто и хождение колесом. Никто никогда не называл мою внешность
