— Молод ты, — по устам палатина скользнула снисходительная усмешка. — Не следовало сразу говорить нашему князю о такой большой неприятности. Ибо князь Болеслав не выносит никакой несправедливости, он — истинный христианин. Любое предательство ранит его тонкую, чувствительную душу, как острый нож. Теперь он будет скорбеть о душе князя Шварна, презревшего отеческие заветы, будет долго лить слёзы. А меж тем, — палатин вздохнул, — нам надо спешить собирать войско. Кстати, а князь Лев? Он выступит против Шварна?
— Достопочтимый палатин, князь Лев покуда не в силах оказать вам достойной помощи. У него слишком мало ратников. А у князя Шварна сильные союзники.
— Ты говоришь о Войшелге Литовском? — хитровато прищурившись, спросил палатин.
— Да, о нём.
Палатин промолчал, побарабанив пальцами по столу.
— Ну что же. Хоть так, — процедил он и, подняв глаза на Варлаама, сказал:
— Коней твоих накормят овсом, самого тоже голодным не оставят. Ступай.
Резким жестом руки палатин указал на дверь.
Внизу, в гриднице[104] к Варлааму подошёл княжеский слуга и протянул ему три шкурки горностая.
— Князь Болеслав дарит князю Льву, — коротко объявил он.
Варлаам поспешил спрятать подарки в дорожную суму.
Наутро, отоспавшись на полатях в гриднице, Варлаам стал готовиться в обратный путь. Прежде чем выехать из города, он направил стопы на центральную площадь в Старе-Мясте в надежде купить себе на память что-нибудь ценное. Благо в калите у него были пенязи и даже пара дукатов.
Возле лавок суконников, как и намедни, было не протолкнуться, и Варлаам пошёл к рядам торговцев щепетинным товаром. Пробираясь сквозь толпу, он внезапно почувствовал, как кто-то слегка толкает и тянет его за широкий рукав дорожной свиты.
— Эй, школяр! Что, проходишь мимо и не узнаёшь былых друзей? — раздался под ухом знакомый голос.
Варлаам порывисто обернулся.
Низкорослый молодой человек с шапкой густых, сильно вьющихся чёрных волос, облачённый в порванный на локтях поношенный кафтан и узкие тувии, улыбался ему во весь свой непомерно большой рот.
— Господи, Витело из Силезии! Вот уж кого не ждал увидеть! — воскликнул Варлаам, узнав одного из своих университетских приятелей. — Какими ж судьбами ты здесь?!
— Долго рассказывать, друг. Вот что. Я вижу, ты неплохо одет. Если у тебя в калите водятся звонкие пенязи, то давай-ка пойдём в корчму. Есть тут одна добрая поблизости. Там и потолкуем.
Ловко орудуя локтями, Витело провёл Варлаама через толпу, а затем увлёк его в неширокий переулок, в котором располагались лавки менял. В конце переулка и находилась просторная корчма. На двери её висел круглый щит с изображением развёрстой львиной пасти. Вскоре бывшие школяры уже сидели посреди горницы за большим, грубо сколоченным столом и налегали на копчёную колбасу с капустой, запивая её пшеничным пивом из больших оловянных кружек.
— Гляжу, ты, Витело, поиздержался. Кафтанчик на тебе худоват, на ногах тоже постолы[105] рваные. Какая беда стряслась? — спросил Варлаам, дождавшись, когда его жадно набросившийся на еду спутник утолит первый голод.
— Да вот, друг, пришлось мне из Падуи домой воротиться. Денег больше дядька не стал давать. А как вернулся во Вроцлав, прогнал он меня взашей. Мол, не желаю отныне этого дармоеда содержать. С той поры вот здесь, в Кракове, и отираюсь. Нанялся к одному пану писарем. Ну, а пан, известное дело, скуп, каждый грош считает. Вот и свожу кое-как концы с концами. А ты как? А Тихон, дружок твой, где теперь обретается?
— Да мы вот с Тихоном тоже университет покинули. На службе княжой нынче. По княжьему поручению я здесь.
— Ага, вон вы как, — протянул Витело, с наслаждением уплетая очередной кусок колбасы. — А я на службу не хочу. Лучше в монахи подамся. А что? Жизнь сытная, спокойная, не то что в миру. То рати, то голод, дрожишь вечно над каждым пенязем. Только не решил вот пока, куда ж лучше податься — к францисканцам или к доминиканцам.
— А твои учёные занятия? Ты жаждешь их продолжать? — спросил его Варлаам. — Но, верно, чтобы поступить в монастырь, нужен вклад?
— Конечно, нужен. — Витело вздохнул и с шумом отпил из кружки большой глоток. — Но я тщу себя надеждой подзаработать на переводах с греческого у одного местного аббата. Вот зиму как-нибудь проживу, а там, думаю, улажу свои дела.
— Всё читаешь Платона? — полюбопытствовал Варлаам. — Помнится, в университете тебя было не оторвать от «Тимея».
— Из-за этого мне и пришлось оставить Падую. Проклятый архиепископ донёс моему дядьке, что я, мол, еретик, отклоняющийся от канонов Святой церкви. Ну, дядька осерчал, а дальше… Остальное я тебе сказал. Но я не жалею. Теперь у меня намного больше свободного времени. Всё размышляю о Платоне и о его триаде. Понимаешь, Варлаам, вот есть три ипостаси: единое, ум, иначе — нус, и душа. Единое есть ипостась высшая, то есть, иными словами, это верхняя ступень мировой иерархии. — Опорожнив очередную кружку, Витело потребовал от корчмаря следующую.
Зеленоватые водянистые глаза его замутились. Подняв вверх перст, он громким голосом продолжил:
