В лагере вроде было спокойно. Кто-то ещё продолжал отмечать праздник Лиго и шумно веселился, кто-то отсыпался после бурной ночи, у шатров князей и нобилей неторопливо разъезжали немногочисленные охранники с копьями наперевес. Варлаам заметил старинный языческий стяг: грозный бородатый Перкунас, увенчанный пламенем, грозно развевался на ветру. По одну сторону от него изображён был мертвенно-бледный старец Патолс с долгой белой бородой и повязкой на голове — страшный бог привидений и мертвецов, по другую — безбородый юноша Потримпс в венке из колосьев — добрый покровитель рек и источников.
Вспомнив о том, что князь Войшелг был монахом и усердным христианином, Варлаам невольно усмехнулся. Выходит, не столь велика его власть в Литве.
До вечера отроки, сгорая от нетерпения, потихоньку собирались в обратный путь. Уже сложены были в воз оставшиеся товары, подсчитаны монеты, упрятаны в калиты и мешки шкурки-куны и серебряные слитки, а день, казалось, всё не убывал, всё тянулся, как кисель, сдобренный унылым тёплым дождём. Наконец, в сумеречный час друзья осторожно пробрались к шатру Скирмонта.
Оказалось, там их уже ждали. Шатёр был полон людьми. Скирмонт сидел возле очага на раскладном стульце, возле него на таких же стульцах и кошмах расположились другие князья и нобили. Некоторых из них Варлаам видел раньше и знал по именам. Вот широкоусый увалень князь Лесий, повадками своими напоминающий средней величины медведя, вот худенький, малорослый Борза, вот худощавый молодой красавец Серпутий, вот нобиль Гирставте с глубоким шрамом на правой щеке. Были и другие известные лица: старый воевода Сударг, нобили Гнете, Сонгайле, Маненвид. За спинами нобилей застыли стражники с копьями и мечами, в шлемах и прилбицах. Меж ними Варлаам заметил ещё одно знакомое лицо, но где он видел этого высокого светловолосого литвина с исполненными спокойного мужества чертами, никак не мог вспомнить.
Друзья попали в самый разгар спора. Плохо разбирая литовские слова, Варлаам лишь отчасти понимал смысл сказанного.
Седой Сударг, хмуря густые брови, говорил Скирмонту:
— Да, Войшелг причинил нам много зла. Но он храбро сражался с немцами и он мстил за убийство своего отца, как подобает по нашим обычаям. Ты же предлагаешь нам союз со Львом, с руссами, нашими врагами. Я уважал покойного князя Даниила за его доблесть и благородство, но его старший сын слеплен совсем из другого теста. Мой совет: остерегайся его, Скирмонт.
— Сейчас не время вспоминать благородство Даниила и храбрость Войшелга, — визгливым голосом перебил воеводу Борза. — Ты посмотри, что вытворяет этот Войшелг и его головорезы в наших сёлах! Деревни Мажейки сожгли дотла, двор Маненвида разорили! В моих угодьях тоже похозяйничали!
Нобили поддержали Борзу одобрительным гулом.
Слово взял Скирмонт:
— Вижу, что всем вам немало зла и горя причинил Войшелг. Так поклянёмся же выступить против него! Поклянёмся стоять друг за друга плечом к плечу! Хватит разорений, хватит бессмысленных усобиц, хватит мести! Ты говорил, Сударг, о князе Льве как о нашем враге. Но у нас, у Литвы, враги иные. Это немцы и татары. С ними придётся нам воевать, а не с русским князем. Отныне да будет так: я — за вас, вы — за меня! Поклянёмся на обнажённых мечах и скрепим нашу клятву кровью!
— Клянёмся Перкунасом! Смерть Войшелгу! Смерть разорителю и губителю! — наперебой закричали князья и нобили.
Варлаам заметил вдруг, что молодой высокий литвин, на которого он обратил внимание, незаметно исчез из шатра.
«Может, какой переметчик? Кто знает…» — Он силился вспомнить, где раньше видел этого человека, но не мог.
— Пойдём, друже, — потянул он Тихона за рукав свиты. — Наше дело на этом кончено. Отъезжаем в Перемышль.
Они быстро выскользнули из шатра и поспешили к своему возу.
Из ночной темноты внезапно вырвался отряд всадников с факелами в руках, раздалось громкое ржание, лязг мечей, крики. Кто-то грубо ухватил Варлаама за плечо. В ярком вспыхнувшем свете он увидел лицо боярина Григория Васильевича.
— А, вот кто тут! Отроки Льва! Хватайте их, живо! — обрадованно заорал боярин. — Лазутчики! Воры!
Двое дюжих литвинов скрутили Варлааму руки за спиной крепкими ремнями. Отчаянно отбиваясь, отрок крикнул:
— А я ведь тебе жизнь спас, боярин Григорий! Али забыл?!
— Молчать! — Григорий матерно выругался. Сильный удар плети ожёг Варлааму щеку. Их с Тихоном потащили в сторону ристалища.
«Всё, пропали! — прошумела в голове Варлаама мысль. — Живыми вряд ли отсюда выберемся».
Вдруг возникло перед ним лицо Альдоны, обрамлённое белым шёлковым убрусом.
— Ворог! Кознодей! — прошелестели возле его уха жестокие, полные нескрываемого презрения слова.
Круто повернувшись, молодая княгиня бросилась во тьму, словно окунулась в тяжёлый топкий омут.
И тут прозвенел над головами отроков грозный бас Войшелга:
— В поруб лазутчиков! Заутре головы обоим с плеч!
Варлааму развязали руки и больно толкнули в спину. Он почувствовал, что летит куда-то вниз, падает в яму, вокруг него сыпется песок, а наверху раздаётся надрывный скрип закрываемой двери и лязг тяжёлого замка.
