— Лев… с татарами… — Шварн изумлённо, широко раскрытыми глазами уставился на мать. — Да нет, не посмеет он.
Юрата криво усмехнулась.
— Добр ты, сын, — сказала она. — Излиха добр. Вот добротою-то твоей и пользуются недруги твои.
— Вы что думаете? — спросил Шварн Трайдена с Маненвидом.
— Мы думаем так. Поезжай, князь, в Холм. Без тебя тут управимся. Немцам покуда не до нас. С Новгородом, с Псковом у них розмирье, — ответил ему Трайден, а лукавый Маненвид с ласковой улыбкой на круглом лице добавил:
— Да и ты, князь, напугал рыцарей немало. Боятся они твоего крепкого меча. Не посмеют больше нападать.
Юрата недовольно поморщилась. Нет, не по нраву был ей этот льстивый нобиль, чуяла она: хитрит Маненвид, держит он за спиной острый нож.
— Стало быть, воистину, надо мне ехать, — заключил со вздохом Шварн, ударяя ладонями по столу.
В горнице воцарилась тишина.
Альдона, до того молчавшая, поднялась со скамьи, вытянулась в струнку и с недоумением спросила:
— Вижу, всё вы решили. А меня, княгиню великую, вы спросили? Моё слово выслушали? Что, за куклу, за холопку безмолвную держите меня?!
— Ты ещё тут перечить старшим будешь, девчонка! — сквозь зубы злобно процедила Юрата.
— Да что ты, лапушка?! — вскочив, бросился успокаивать Альдону Шварн. — Почто гневаешь?! Али не ради блага твово на совет мы здесь собрались?!
— Тяжела я, Шварн, — потупив очи, тихо вымолвила Альдона. — Ребёнок у нас с тобой будет.
— Слава Господу! — Юрата перекрестилась и радостно заулыбалась. — Я-то уж думала, не дождусь внучат.
Не выдержав, Альдона разрыдалась. Шварн порывисто заключил её в объятия.
— Мне всё одно — в Холм, дак в Холм, — всхлипывая, сквозь слёзы шептала молодая княгиня. — Как порешил ты, так и будет. Я… Я всюду с тобою, ладо.
— Ну вот и славно, — сказала, усмехаясь, Юрата. — Боярин Григорий! Распорядись, чтоб возки приготовили. И кмети чтоб собирались, мечи, сабли точили. Дальняя у нас дорога.
Осенью Тихон, соскучившийся по купецкой вдове Матрёне, вырвался-таки из Перемышля в Холм. Варлаам, пользуясь, случаем, тоже отпросился у князя и отъехал во Владимир навестить отца и мать. Друзья простились возле ворот Холма, после чего Варлаам, подгоняя боднями коня, поспешил к берегу Буга.
Стоял октябрь, листва на деревьях, густо покрывавших волынские холмы, желтела и краснела, воздух был свеж и прозрачен, время от времени начинал накрапывать мелкий дождик, но тотчас же и прекращался. Солнце, борясь с хмурыми тучами, прорывалось сквозь серую пелену и согревало путника своим угасающим теплом. Путь был недолог, но Варлаам хотел успеть к Владимиру до заката солнца и потому, достигнув берега реки, погнал скакуна галопом.
После поездки в Литву он запрещал себе даже думать об Альдоне, но нет-нет да и жалили его сердце мысли об этой женщине, он вспоминал её полные презрения глаза в ночь, когда раскрыли заговор Скирмонта. Неужели она желала ему смерти?!
Невесёлые думы Варлаама прервал отчаянный крик, доносящийся с реки. Натянув поводья, отрок заставил коня круто остановиться.
Какой-то человек в мохнатой бараньей шапке барахтался в воде саженях в пятнадцати от берега.
«Здесь глубоко, омуты, — сообразил Варлаам. — Да и пловец, верно, не из лучших».
Спрыгнув наземь, отрок сорвал с плеч плащ, кафтан, стянул сапоги и стремглав бросился на помощь утопающему.
— Держись! — крикнул он и, пятная воду пенным крошевом, вразмашку поплыл к отчаянно вопящему, судорожно вскидывающему вверх лицо человеку.
«Татарин, кажись», — определил Варлаам, хватая незнакомца за край кожаной одежды.
— Ну, не дёргай, не рви рубаху! И не вопи! Дай обниму тебя за стан! Да не цепляй меня за шею! Не дави так, а то оба к Водяному в гости пожалуем!
Татарин, дрожа от холода и испуга, хрипел. Варлаам, стиснув зубы, тащил его к берегу. Вроде мелок, худ был татарин, а оказался нелёгок, отрок тяжело дышал и сквозь холодные брызги вглядывался вперёд. Далеко ли спасительная песчаная отмель, скоро ли кончится эта проклятая холодная вода?! Боялся Варлаам одного: как бы судорогой не свело ему члены!
Сильным течением их снесло вниз. Дул ветер, река волновалась, бросала в лицо водяные валы с пенящимися гребнями. Варлаам вздохнул с облегчением, когда нащупал ногами дно.
Встав, он медленно пошёл к берегу.
Татарин, шатаясь, плёлся за ним следом.
Взобравшись на песчаный взлобок, Варлаам подозвал свистом коня. Затем он собрал побольше хвороста и разжёг костёр.
Грелись, сушили одежду, татарин говорил на ломаном русском языке:
— Твоя моя жизнь спас! Твоя моя выручать. Я — теперь твоя брат, твоя — моя брат! Моя — сильный, богатый, моя — нойон!
— Как твоё имя? — спросил Варлаам, с некоторой насторожённостью посматривая на плоское, скуластое лицо татарина с редкой, короткой бородкой и узкими, вислыми усами. Глазки у нойона были маленькими, такими, что казалось, будто он всё время лукаво щурится.
— Маучи, — ответ заставил Варлаама вздрогнуть.
Маучи, или Могучей, как звали его на Руси, был наместником хана Золотой Орды в Киеве.
— Как же ты оказался тут один, без охраны? — изумлённо разведя руками, пробормотал отрок.
