— Чего грустная ходишь? — спрашивала Ольга, когда они поднимались по лестнице на крыльцо терема. — Давеча купцы приезжали, от бесерменов, столько всякого товару навезли — ахнешь! Ткани серские[130], бархат, зендянь пёстрая. Сапожки сафьяновые. Матушка платов себе накупила, ещё шубу лисью, князь Василько тож, мой Владимир у купчины одного на торгу саблю присмотрел. Говорит, харалуг[131] персидский, самый что ни на есть лучший. А ещё давеча посол приходил, от Ногая какого-то, из Орды. Кониной от него несёт и ещё гадостью какой-то. Да так мерзостно. Фу!
Ольга смешно наморщила курносенький носик. Альдона, посмотрев на неё, не выдержала и хихикнула.
— Забавный такой, маленький, кривоногий. И шепелявит.
— Он по-русски говорил, без толмача? — спросила Альдона.
— По-русски, токмо слова коверкает безбожно.
— А нынче, чей вон то конь у крыльца стоит? Гляди, у коновязи. Али опять какой татарин?
— Опостылели они, татары сии. — Ольга вздохнула. — Ладно, хоть дозволили князю Васильку стены во Владимире возводить.
Альдона посмотрела в сторону, где кипело строительство. Там жужжали пилы, стучали топоры, мужики в посконных рубахах тащили баграми огромные дубовые и буковые брёвна. Неподалёку на уже возведённой стене возле башен воины в кольчугах и остроконечных шлемах крепили на кожаных ремнях пороки, устанавливали в бойницах самострелы.
— Эй, Олекса! — окликнула Ольга дворского. — Ну-ка, ответь. Чей то скакун на дворе?!
Дворский Олекса, добродушный старик, седой, с ласковой улыбкой на лице, ответил ей:
— От князя Льва, из Перемышля, гонец.
— Зачастили гонцы! Стало быть, али пир грядёт, али рать! Примета верная! — Ольга неожиданно расхохоталась.
«Смехом страхи и тревоги свои глушит, — подумала Альдона. — Лёгкая она. Николи не тоскует, не печалуется».
В сенях вышел к ним сын Василька, Владимир. Это был писаный красавец, с иконописным лицом, голубоглазый, светловолосый. Говорили, что в княжеского сына были тайно влюблены во Владимире все посадские девки. Но ни на кого, кроме своей Ольги, Владимир не обращал внимания.
«Добрая у них семья. Душа в душу живут. И не помыкает никто Владимиром, как Юрата Шварном. Добрава Юрьевна — она сына своего, а не власть любит», — с грустью подумала Альдона.
Она по-хорошему позавидовала Ольге.
— Ты бы, Олюшка, не шумела тут излиха, — улыбаясь, промолвил Владимир. — Гонец ото Льва у отца в горнице.
— А мы пойдём тогда, подглядим сверху чрез оконце, что за гонец тамо. И послушаем, о чём толковня. — Бойкая Ольга ухватила Альдону за рукав платья из тяжёлой голубой царьградской[132] парчи и потянула её за собой.
— Неугомонная, — с наигранной укоризной вздохнул Владимир. Он с обожанием смотрел на свою юную супругу, а на Альдону почти не обращал внимания.
После, когда молодые женщины подымались по лестнице на верхнее жило, шурша платьями, Альдона заметила:
— Любит тебя Владимир. Вижу, души не чает. На иных жёнок и не глядит. Счастливая ты.
Ольга в ответ только довольно рассмеялась.
Княгини остановились возле прорубленного в бревенчатой стене узкого оконца. Из него было хорошо видно всё, что происходило в огромной, залитой светом из забранных слюдой высоких окон горнице. В то же время снизу оконце можно было разглядеть, лишь внимательно присмотревшись.
Князь Василько Романович, в голубом долгополом кафтане, в шапке с зелёным бархатным верхом и меховой опушкой, в мягких сафьяновых сапогах без каблуков, восседал в резном кресле. Перед ним стоял высокий темноволосый человек в тёмно-сером, подбитом мехом суконном плаще с фибулой[133], надетом поверх белой сорочки. В руках он мял войлочную шапку. По обе стороны от кресла вдоль горницы на скамьях сидели бояре в ярких разноцветных опашнях[134], зипунах, ферязях[135].
Когда гонец поднял голову, Альдона едва не вскрикнула — она узнала Варлаама.
Василько говорил громким голосом, и княгиням было хорошо слышно каждое сказанное им слово.
— Прочёл я грамоту сыновца[136]. Всё в ней складно. Но не разумею, почто хощет Лев звать во Владимир Войшелга? Эй, Олекса! Пусть кликнут княгиню Альдону. Надобно и ей ведать о Львовой грамоте.
Альдона заметила, как длань Варлаама чуть дрогнула, он поджал тонкие уста, но волнения своего ничем не выдал.
«Вот и свидимся опять. Смешно и глупо. Он правильно сказал. Противно се — по углам тёмным прятаться. Любовь — она чистою, светлою быть должна».
— Чегой-то лицо сего гонца знакомо мне. Где-то видала, — прервала мысли Альдоны Ольга.
Ничего ей не ответив, Альдона пожала плечами и поспешила вниз.
— Искать меня будут. Худо, ежели здесь застанут, — коротко бросила она подруге через плечо.
Сев по правую руку от князя Василька, она с непроницаемым, надменным лицом изготовилась слушать.
— Князь Войшелг исхитрён в державных делах, долгое время правил он в Литве. Вот и хочет сыновец твой испросить у него совета. Потом, кум князь Войшелг князю Льву, — говорил Варлаам. — Потому…
