На душе у Льва было одновременно и тревожно, и радостно.
Во владимирском доме старого Низини всё было по старинке. Старая изба обветшала, слегка покосилась, стала приземистей, как будто вросла в землю. Глядя на почерневшие от времени рубленые в обло брёвна, Варлаам тихо вздыхал. Отец упрям. Как ни уговаривал он его купить иное, более просторное, жильё или хотя бы нанять плотников и подновить подгнившие брёвна, старик Низиня только махал рукой и коротко отвечал:
— Не к чему. Доживём. На наш с матерью твоей век хватит.
В последнее время отец часто хворал, днями не слезал с печи, всё кряхтел, кашлял, жаловался на боли в ногах.
— Ноют кости старые. Видно, помирать скоро. Уж ты бы, сын, оженился. Хотя б на невестку поглядеть мне единым глазком. Всё помирать легче будет, — говорил он сыну.
Варлаам приехал во Владимир сразу после похорон Шварна и поспешным, похожим на бегство отъездом Льва во Львов. Ему хотелось немного отдохнуть, отойти душой после бурных событий последнего времени. Он или просиживал долгими часами у себя в покое, всё размышляя о превратностях судьбы, или ходил по опустевшим зимним улицам, слыша завывание холодного ветра и смотря, как кружатся в воздухе белые снежинки. Покоя на сердце не было. Всякая мелочь здесь, во Владимире, напоминала ему об Альдоне и убиении Войшелга. Порой Варлааму даже чудилось, что все жители Владимира знают о его участии в злом деле, в их взглядах он улавливал скрытое презрение и горькую насмешку. Становилось тяжело, родной город делался чужим, неприветливым, холодным. Словно и не он, Варлаам, когда-то подростком бегал по этим засыпанным снегом улицам, бросал снежки, весело мчался в расписных возках лихих троек, ходил в масках-скуратах па Рождество по соседским домам. Всё это было как будто в другой, неведомой жизни, оборвавшейся в тот самый вечер, когда бежал он вслед за отрядом дружинников но тёмным переходам Михайловского монастыря.
Грустные думы молодого боярина оборвал Тихон. Явился с бочонком дорогого заморского вина, весь засыпанный с ног до головы снегом, весёлый, в лихо заломленной набекрень шапке.
— Варлаам! — заключил он хмурого друга в объятия. — Ну, друже, поздравь! Праздник у мя нынче! Женюсь!
— Решился, выходит, — улыбнулся Низинич. — Ну что ж. — Он развёл руками. — Сказать одно могу: совет вам да любовь.
— Вот, — недовольно поджала уста старая Марья. — Все дружки-ти твои, Варлаам, женаты уж, детишками обзавелись. Тихои-ти, почитай, последний холостым оставался. Один ты топерича бессемейный-ти. Ох, горе ты, горюшко наше!
— Да не причитай ты, матушка. Всему время своё. Там поглядим, — отмахивался от неё Варлаам.
— Время, время. Пора те, сынок, невестушку-ти подыскать. Может, ты, Тихон, кого присоветуешь? А то-от ходит, яко в воду опущенный. Догадку имею: сохнет, видать, по замужней бабе, по боярыне, верно, какой. Али какая лихая ведьма его окрутила.
— Ты глупости-то не болтай! — сердито хмуря седые брови, проворчал Низиня.
Он с кряхтением слез с печи и поспешил за стол. Марья поставила на белую скатерть старинные серебряные чары.
Тихон стал разливать по чарам красное греческое вино. Пили, закусывали пареной репой и чечевичной кашей с маслом, вспоминали сначала детство, но после, как обычно бывает, перешли на более серьёзный разговор.
— Может, оно и к лучшему, ежели и Перемышль, и Галич, и Дрогичин в одних руках будут, — раздумчиво говорил Варлаам. — Но князя Шварна жалко. Молод был.
— Княгиня его во Владимире нынче, с дщерью, — заметил Тихон. — Давеча к Матрёне от неё приходили, сукно на свитку для девочки купили.
«Альдона тут! О, Господи! И дочь... Моя дочь! Они совсем рядом, а я ничего ведать не ведаю! — с отчаянием подумал Варлаам. — И не пойти, не глянуть на неё! Что за жизнь?! Нет, уезжать, уезжать скорее надо мне отсюда! Чтобы ничего не напоминало о прошлом, об ошибках, преступлениях, малодушии!»
Вино развязало язык.
— Красивая она, Альдона, — сказал он со вздохом. — Светлая такая, чистая. Жаль её, осталась вдовою. В её-то годы младые.
— А помнишь, Варлаам, как она
— Помню. Но всё равно её жалко.
— Да ладно тебе, право слово. Довольно хмурым ходить. Приходи заутре ко мне на свадьбу! Гульнём, а там, может, кого для тя и приглядим. Права матушка твоя: не век те бобылём вековать, друже!
...Шумно, весело было в доме у Тихона на следующий день. Лилось вино из ендов, ломились от яств столы, носились по улочкам резвые тройки, звенели бубенцы, рокотали гусли, в глазах рябило от яркости одежд. Народу у Тихона было не лишка, а потому пили и ели много. Уже горела на западе заря, обливая багрянцем купола соборов и пятная розовым цветом снежные сугробы, когда слегка захмелевший Низинич отправился домой. Проходя по улице мимо собора Успения, он заметил медленно сходящую с паперти женскую фигуру в чёрном одеянии.
Увидев его, женщина вдруг вскрикнула, шатнулась и резко остановилась.
— Альдона! Княгиня! Это ты! Что ты здесь? В такой час? — пробормотал обескураженный Варлаам.
