Как всегда, прибор оказался точнее глаза. Девушка не могла уловить никакого изменения; ей казалось, что облачко все еще продолжает таять, а прибор уже отметил новое понижение скорости, что означало увеличение веса облака.
Через полчаса стало ясно, что понижение скорости не случайное. Действительно, таяние облака прекратилось, даже больше того — оно вновь начало обрастать водой за счет испарения Волги.
Когда над зелеными, изрезанными бесчисленными арыками островами встала амфитеатром голубоватая гряда высокого берега и белый силуэт сталинградских зданий на нем, скорость самолета спустилась до 240 километров в час. И стало на глаз заметно, что облако вновь становится плотной, непрозрачной массой.
Зорин вывел свой самолет выше Сталинграда — там, где огромный город-гигант, протянувшийся на полсотни километров по берегу Волги, заканчивается Металлогородом. Широкая блестящая полоса реки уводила их к горизонту, как асфальтовая дорога. Слева, почти возле самого самолета, вздымались крутые, изрезанные оврагами обрывы; справа расстилалась плоская равнина, дымчато-голубая у горизонта.
220… 210… 200… — указатель скорости показывал неуклонное падение. 190… 180… — в матовом тумане снова скрылись бусы конденсаторов. Повеселевшая Шура снова стала строить заманчивые планы полета над Саратовом. Когда на правом берегу показались в зелени садов дома Камышина, облако на буксире у самолета было уже гораздо больше, чем над Каспийским морем.
— Когда же наконец будет Саратов? Скорее бы! — волновалась Шура.
За стеклами самолета мелькали такие знакомые места. Вот в кустах белеют палатки. Здесь Шура была в пионерлагере. Отвесная стена возвышается над рекой — это знаменитый бугор Стеньки Разина. «Сколько же до Саратова километров сто семьдесят? Целых сто семьдесят километров еще!», с ужасом думала она.
И еще один человек думал о предстоящих 170 километрах если не с ужасом, то с сомнением. Это был Зорин. Скорость самолета продолжала снижаться. Приближалась противоположная крайность. Вес облака скоро должен был пересилить тягу самолета, и Зорин тогда вынужден будет совершить посадку.
150… 140…. Зорин физически ощущал громадную тяжесть облака. На каждом повороте самолет катастрофически терял скорость — вот-вот начнет проваливаться. В пределах длины канатов Зорин свободно маневрировал, но, как только они натягивались, инертная масса водяного пара, продолжая движение в прежнем направлении, увлекала самолет за собой.
Неподалеку от большого села летчик окликнул Шуру:
— Выбирайте огород, Шура, будем поливать.
— Что случилось? — заволновалась девушка. — Ведь это же Золотое, каких-нибудь сто километров. Постарайтесь уж!
Но тянуть было невозможно. Быстро растущее облако прижимало самолет к воде. Выбрав низменный берег, летчик сделал пологий разворот и вывел тучу на правую сторону. Скорость самолета была чуть-чуть выше посадочной.
— Ну, держитесь! — крикнул Зорин. — Пойду над сушей, чтобы облако не росло больше. Шура, прошу вас, станьте у рубильника. В крайнем случае, придется сбросить часть тучи. Парашютов не надевайте, все равно слишком низко. Ну, рискуем, товарищи! Иди сюда, Вася, ищи свою деревню. Ты узнаешь ее сверху?
Рано утром, когда Василий еще дремал в самолете, в Саратов приехал для проверки опытов представитель Сельскохозяйственной академии — профессор Феофилактов. Это был очень подвижной и сухой старик, такой загорелый, что он казался насквозь прокопченным и не мог уже больше стареть. Он оказался университетским товарищем профессора Хитрово. И хотя в университете они знали друг друга по фамилиям, сейчас старики встретились, как закадычные друзья, и полдня провели в кабинете Хитрово, перебирая студенческие воспоминания.
— А помните «Царя Федора», когда Станиславский был еще молодым? говорил Хитрово.
— А помните Татьянин день, как мы с гитарами… — вторил Феофилактов. И эту черноокую… пела еще… как ее… я встретил ее в прошлом году на Петровке. Глубокая старуха.
— А Тимирязева, Клементия Аркадьевича? Я ему четыре раза ходил сдавать. Он мне сказал еще: «Вы выдающийся студент. За сорок лет никто не отвечал мне так безобразно».
— Приятно вспомнить! Приятно вспомнить! Несколько раз, спохватившись, гость начинал расспрашивать об опытах группы Нерубина, но Хитрово переводил разговор. Он чувствовал себя в щекотливом положении — не мог одобрительно отозваться о работе, в которую не верил, и не считал удобным осуждать своих прогивников за глаза.
— Вернется племянница, введет вас в курс, — говорил он и опять старался свести разговор на приятные воспоминания.
— Так это ваша племянница? — удивился приезжий. — Подумайте, какое время подошло! Яйца курицу учат. Когда же это мы успели постареть? Вчера еще боролись с авторитетами, а нынче — сами авторитеты, проваливаем чужие проекты.
Хитрово кисло улыбался, слушая шутки Феофилактова.
