За Волгой пейзаж стал унылым и одноцветным. Самолет набрал высоту слились с землей деревенские домики, рассыпанные по балкам. Геометрические площади пашни, черные, бурые или зеленоватые, становились все реже. Исчезли и деревья - крошечные клочки зелени на тоненькой грибной ножке, - и внизу потянулись однообразные серо-желтые холмы, измятые оврагами. Через четверть часа Шура перестала узнавать села, устала восклицать про себя: "Ах, какой малюсенький!" - и отвела глаза от ландшафта.
Лейтенант Зорин сидел за штурвалом, и на лице его выражалось сосредоточенное внимание, как будто он перемножал в уме трехзначные цифры.
С трех сторон он был окружен циферблатами, кранами, ручками, кнопками, вентилями, рычажками, зеркалами. На черных циферблатах шевелились белые стрелки. По цифрам Шура угадала, что одна из них показывает высоту, другая - скорость, третья - наклон самолета, четвертая - количество горючего. Кроме того, здесь были манометры, счетчики оборотов винта, компас, часы, указатели кислородных приборов, угломеры и т. д. Глаза лейтенанта казались неподвижными, но руки почти все время перемещались между кранами и рычагами.
- Как вы успеваете следить за всем сразу? - с восхищением спросила Шура, но, не дождавшись ответа, отвернулась.
Со вчерашнего дня между ними установились отношения недружелюбного недоверия. Шура была самолюбива, Зорин тоже самолюбив, а одинаковые люди, как одноименные заряды, отталкивают друг друга.
Трения начались с самых первых слов - с высокомерного шуриного "Рекомендую вам немедленно отправиться. .." Ни один генерал не разговаривал с летчиком таким пренебрежительным тоном, но Зорин не подумал, что генералы умеют командовать и знают, как говорить с людьми, а Шура впервые в жизни распоряжается незнакомыми и больше всего боится, как бы ее не подняли на смех.
Зорин выбрал себе почетную специальность летчика. Он привык, чтобы его уважали, чтобы его встречали, как "того самого Зорина".
Еще в школе он стал "тем самым", которого вызывали к доске при посторонних. Затем он выдержал конкурсный экзамен в авиационное училище, где на одно место было 12 заявлений, и в училище снова был "тем самым", который брал призы на стрельбищах и в математических олимпиадах, "тем самым", которого назначали старшиной курсантской роты за отличную учебу, единственным курсантом, выпущенным со званием лейтенанта, а не младшим лейтенантом, как всех остальных.
Из училища Зорин попал в воинскую часть, сразу же получил звено, старался заслужить авторитет и здесь стать примерным офицером, "тем самым" образцовым... Каково же было Зорину, когда на Саратовском аэродроме его встретили с усмешкой:
- А-а, это вы тот самый, который поведет "летающую елку".
Самолет Сельскохозяйственного института действительно напоминал вчера разукрашенную елку. К плоскостям его были прикреплены многочисленные воздушные шары, выкрашенные в яркие цвета. Гроздья их покачивались в воздухе, образуя целый фонтан красок, искрились на солнце, отражения их колыхались на воде. И кто-то из местных шутников привязал к пестрому тросу куклу с закрывающимися глазами. Кукла полулежала на плоскости, растопырив короткие целлулоидные пальцы, и, полузакрыв веки, насмешливо щурилась на летчика. Кукла была чем-то очень похожа на Шуру - не то курносым носиком, не то насмешливыми глазами. Зорин оторвал ее и со злостью забросил в воду.
И вот он летел с этой самой Шурой куда-то на Каспийское море, где она должна была произвести какие-то исследования в атмосфере. Какие именно, Зорин не знал. Шура начала было объяснять, но так как язык у нее не поспевал за мыслями и в каждой фразе она успевала произнести первые три слова, летчик мало что понял в потоке специальных терминов и холодно прервал ее:
- Меня не интересуют подробности. Я вообще не уважаю синоптики.
И сейчас, прокладывая курс на Астрахань, он думал про себя: "Ладно, один полет как-нибудь, а там подаю рапорт, чтобы вернули в дивизию. Я все-таки боевой летчик, а не шофер для взбалмошных девчонок".
ВАСИЛИЙ между тем изнывал от вынужденного бездействия, любопытства и невозможности поговорить. Охая, он размещал свои длинные ноги между ящиками и, пользуясь тем, что Шура была увлечена ландшафтом, старался заглянуть под кожух громоздкой машины.
- Что же это такое? - бормотал он. - Как будто электрофор, а может быть, и нет... Рубильники, вольтметр... Что это она заряжать собирается?
Встретив незнакомую машину, Василий всегда ощущал томительное желание немедленно разобрать ее. Василию хотелось скорее остаться наедине с механизмом, просмаковать все детали, полюбоваться, как ловко и умно они подходят друг к другу. И чем сложнее была машина, чем труднее было понять ее действие, тем приятнее была она сердцу механика.
-Баллоны... К чему здесь стальные баллоны? - разговаривал он сам с собой. - Ага, штамп! Черновский комбинат. Понятно - жидкий гелий. Это для воздушных шаров. А для чего же самые шары?
Василий написал записку лейтенанту: "По-моему, она будет измерять скорость ветра шарами. Только почему их так много?"
