— Мы когда переехали сюда из Дёмино, это родная деревня моего мужа Ивана, царство ему небесное, меня Лобина Ира сразу предупредила, чтобы я не искала знакомства с Феломеной, она её колдовкой всё время звала. Говорит, что если что ей не по нраву, так болеть буду, и никакие доктора не помогут. А Нюрка, та сразу ко мне прибежала, вертится возле меня, всё выспрашивает, что да как, почему переехали. А я тогда только младшего сына родила своего, Витю. Нюрка и говорит, если захворает Витя, иди к Феломене, она всё лечит. Как накаркала! У меня сначала молоко пропало, а потом Витя мой всеми ночами так орать начал, что перепонки в ушах лопались. Я и пошла к Феломене. Она развернула Витю, а он ножёнками и ручонками молотит, от плача захлёбывается. А она мне говорит: «Сама виновата, обидела свою свекровку, вот и болеет сын твой. Повинись перед ней, и всё пройдёт. Я сейчас его успокою, но это временно, и пока ты не сделаешь, как я тебе сказала, будет он таким вот беспокойным, да ещё и болеть начнёт». Вот откуда она узнала, что мы со свекровкой рассорились? Из-за этого мы и переехали в Костомарово, но никому об этом мы не рассказывали.
— Так Вы помирились со свекровью своей? — Спросила я.
— Она тогда сама к нам в гости приехала, соскучилась. Как отдельно стали жить, так у нас с ней и дружба началась. Потом роднее всех родных друг другу стали.
— Значит, она правильно вам сказала? — Снова спросила я её.
— Правильно-то правильно. — Ворчливо добавила она. — Да только соседство с ней нам, ой как далось! То ребята к ней залезут за огурцами, то через огород пробегут, вытопчут морковку. Дети есть дети, пока росли они, столько мы пережили. А Феломена, если разозлится, то так и знай, то куры передохнут, то сам не встанешь, ноги откажут.
— Почему вы решили, что Анна Тимофеевна с ней вместе колдовала? — Спросила я.
— А потому, что не раз видела, как к ней эта Анна Тимофеевна перелазит через свой огород.
— Серафима Павловна, Вы видели чёрную кошку возле её дома недавно? — Спросил Сакатов.
— А я чего только не видела в её доме! Бедная Тася! Не знаю, как она там за ней дохаживала. Эта Феломена, наверное, всех чертей за собой к ней притащила.
Мы пошли к дому Фёдора и Иры Лобиных, который был через дом от Серафимы Павловны. Он стоял на самом высоком месте в деревне, напротив него был колодец и навес с лавочками. В доме были резные ставни, но краска вся облупилась на них, сами они рассохлись. Ворота стояли покосившиеся, с огромными щелями между досок, и к ним вела одна узкая тропа. Всё поросло малиной и ещё какими-то дебрями, с крыши свисали куски рваного рубероида. Кругом валялся мусор, грязная обувь. Одно слово — запустение. И когда на наш стук вышли хозяева, мы поняли причину такой бесхозяйственности. Они были выпившими, и, судя по их лицам, это было нормальное их состояние. Они нам обрадовались так, будто мы их дальняя родня. Ира засуетилась на кухне, принесла какую-то картошку, давай её нам раскладывать, причём в тарелки, из которых кто-то раньше уже поел. Фёдор нам показывал книги, какие он прочитал, они падали у него из рук, и он снова и снова нам рассказывал, как не может уснуть, пока не почитает. Но когда Сакатов спросил у него про то, что он видел на крыше Феломены, Фёдор погрустнел и сказал:
— Вот ведь, колдовка проклятая! Я после этого работу потерял! Она мне вдогонку крикнула, что я пожалею, что хожу и заглядываю в чужие окна, пьяницей меня назвала. А я ведь до этого потреблял только по праздникам, и то немного. А тут сразу такая чёрная полоса навалилась, не разгребёшь! С работы вылетел, мать умерла, дочка разошлась.
— Так что Вы там видели? — Напомнил Сакатов ему вопрос.
— Я вам и рассказываю. Возвращаюсь я вечером со станции, меня свояк до деревни довёз на машине. А уже поздно, он в деревню не стал заезжать, развернулся возле въезда, а я пешком дальше пошёл. Смотрю, а над крышей дома Феломены, на самой трубе, чёрный кто-то копошится. Луна яркая, светло от неё, как днём, и всё как на ладони видно. Я встал, смотрю. Сначала думал, что птица какая. Да нет, не похож на птицу, а как будто человек скрюченный сидит, только с хвостом. Я подошёл поближе, а он развернулся, и на меня взглянуло рыло свиное, чёрное. Я аж взмок весь, и двинуться не могу. И говорю так вслух: «Что за чертовщина, свинья на крыше!» А он будто хихикает сидит, или квохчет, не понять. Я крикнул: «Феломена! Феломена!» Думаю, предупредить надо, испугается баба. Она выскакивает из дверей и на меня: «Таскаешься здесь, в окна заглядываешь к женщинам, пьяница! Пожалеешь сто раз, что любопытничал!» Я домой быстрее побежал.
— Ты, сволочь! — крикнула Ира, до этого внимательно слушавшая его — Правильно эта колдовка тебе сказала, всех баб перебрал, и на неё постоянно заглядывался! — И она замахнулась на него ложкой.
— Дура ты, она меня в два раза старше, на старух я ещё не заглядывался! — Он отобрал у неё ложку и оттолкнул её руку.
