Думая так, генерал Никитин внимательно приглядывался к стоявшему рядом Нестерову. Он до глубины души был тронут его искренним, умным рассказом. Да мало ли он на границе видел таких парней с Севера, с Урала, из Сибири?
Никифор Владимирович вдруг выхватил руку из кармана и протянул Нестерову сухой, крепко сжатый костлявый кулак. Сержант ничего не понимал. Он стоял и недоуменно смотрел на руку Никитина.
— Да бери же! — нетерпеливо, но весело сказал генерал, пересыпая в ладонь сержанта каштановые орехи.
Это произошло быстро, и не все разобрались, что же произошло. Одним из первых заговорил Баландин, недавно переведенный в отделение Нестерова.
Когда генерал, пожелав солдатам успеха, ушел, он спросил шепотком:
— Чем же это, товарищ сержант, вас угостило начальство?
— Глядите-ка, да он орехов мне дал. — Нестеров разжал ладонь и показал.
— У-у! — разочарованно протянул Баландин. — А я-то думал. Может, награду какую... А то орешки, гы-гы... Их тут, этих орешков, хоть лопатой греби.
Слова Баландина, его хрипловатый смешок обожгли сердце Нестерова. Его рука с раскрытой ладонью так и осталась висеть в воздухе. Спохватившись, он медленно сжал пальцы в кулак и решительно шагнул к Баландину. Тот, заметив его сузившиеся глаза, попятился назад. Пробуя улыбнуться, в замешательстве спросил:
— Вы что, товарищ командир?
— Идите и становитесь в строй, быстро! — сдержав клокотавший в груди гнев, прошипел ему в лицо Нестеров.
Плавно покачиваясь на поворотах, большая, синего цвета легковая машина шла по гладкому асфальту на средней скорости. За окном сквозь пышные кусты лавровишни, за строем высоких пирамидальных тополей в сумерках просвечивало спокойное море. Изредка с проходящего неподалеку от берега парохода падали на воду золотистые полосы электрического света. Сильные фары автомашины обливали двумя огненными лучами круто изгибающуюся ленту шоссе, словно нарочно выискивая притаившиеся у обочины белые платьица или светлые пиджаки. В этот летний вечер все дышало и жило той веселой жизнью морского курорта, от которого приятно кружится голова и хочется петь песни. Но Петру Пыжикову было не до песен. Генерал Никитин везет его в штаб комендатуры. Что с ним будет? Неизвестность тяжела и мучительна. Поглядывая на жилистый генеральский затылок и малиновый околыш фуражки, Петр хотел спросить, зачем его везут да еще в такой комфортабельной машине? Но он знал, что вопрос этот глупый, ненужный. Ясно одно: оформят материал — и в трибунал! Генерал Никитин обо всем уже расспросил, покачал головой и вежливо пригласил в машину, как будто бы старший лейтенант Пыжиков, совершивший преступление по службе, не мог приехать в комендатуру с каким-нибудь попутным грузовиком. Мягкое сиденье казалось сейчас Пыжикову хуже всякого деревянного кузова. Вспомнилась веселая, озорная Настя, которую не удалось проводить и которая, наверное, уже блаженствует в своих Дубовиках. «Может, больше никогда и не увижу ее?» — подумал Пыжиков, и эта мысль жгучей болью отозвалась в сердце. Стараясь избавиться от горьких раздумий, старший лейтенант попросил у генерала разрешения задать вопрос.
— Да! — коротко ответил Никитин усталым, безучастным голосом.
Это испугало Пыжикова, но в то же время придало ему смелости.
— Какое, товарищ генерал, по отношению ко мне, — четко спросил он, — вы намерены принять решение?
— Вы это о чем? — оторванный от своих мыслей, спросил Никитин.
— Я хотел бы знать...
— Что вы хотели бы знать?
— Я хотел бы знать, как со мной поступят...
Вместо ответа Никитин попросил шофера сбавить газ, ехать медленнее. Повернувшись к Пыжикову, генерал положил локоть на откидную спинку, в упор спросил:
— А вы уверены, что именно я должен принять какое-то решение о вас?
— Да, конечно.
— Ошибаетесь. Решение должен принять начальник отряда. Как он поступит и что с вами будет — я этого не знаю.
— Очевидно, отдаст под суд, — с трудом выговаривая слова, сказал Пыжиков.
— Возможно, — протяжно, в раздумье ответил Никитин, потирая ладонью скуластую щеку, и тут же твердо добавил: — Да, да... Наверное, будут судить.
— Это и ваше мнение, товарищ генерал? — стараясь сдержать в голосе дрожь, спросил Петр.
— Вы, молодой человек, слишком много хотите знать.
— Но прежде вы мне сказали, что сами не знаете, как поступит начальник отряда. Значит, теперь...
— Это значит, что вы стараетесь поймать меня на слове. Я сказал в другом смысле, в человеческом. Что с вами будет? Был советский офицер, пограничник — и нет его... А вот что станет с человеком — не знаю.
— Выходит, я уже конченый? — Петр расстегнул ворот гимнастерки.
Темнота сгущалась. С высоких гор быстро спускалась теплая южная ночь.
— Как офицер, да! — посматривая вперед на мелькавших за радиатором бабочек, ответил Никитин. — Ничего другого я вам сказать пока не могу. Мне только жаль, что я не встретил вас раньше, во время вашего бессмысленного кочевья с места на место.
— Что же тогда было бы, товарищ генерал? — тихо спросил Петр. Проскользнувшая в словах генерала нотка жалости чуть-чуть окрылила его. На минуту вздохнулось легче.
