— Прошу вас, — Лазарев указал Тарану выйти вперед.
Бывший начальник заставы прочистил горло. Шагнул к нам.
— Ну что ж, товарищи, — начал он, — три года. Три долгих года я служил здесь, на этой славной заставе начальником. Вместе с Шамабадом прошел я многое. Многому научился. Много тяжелых трудностей преодолел…
Он осекся на несколько мгновений. Опустил глаза и прочистил горло. Потом каким-то машинальным, выученным движением поправил фуражку.
— Но всему приходит конец. Вот конец подошел и моей службе здесь, — Таран растерянно улыбнулся. — Перевожусь.
Потом начальник заставы снова посерьезнел.
— Я всегда говорил и буду говорить, что Шамабад — не застава. Не эти стены. Ни это здание, что стоит у меня за спиной. Шамабад — это люди. И я был горд стоять на рубежах Родины бок о бок с вами…
На некоторое время Таран вдруг замолчал. Замолчал так, будто бы не мог найти слов.
— Это все, товарищ старший лейтенант? — Глянув на Толю искоса, сказал Лазарев.
— Так точно. Все. Вернее, почти все.
— Ну тогда продолжайте. Прошу вас не занимать лишнего времени, — сказал Лазарев. — У нас, все-таки, боевой расчет идет.
Таран бросил Лазареву холодный взгляд. И больше ничего не сказал. Вместо этого он пошел к нам, к солдатам. И стал жать руки. Он жал пятерню каждому: и тем, кто стоял в первых рядах и остальным. Даже пролазил дальше, ломая строй.
И погранцы ломали его, этот строй. Ломали, чтобы попрощаться со своим командиром, что стоял с ними здесь, на Границе. Чтобы выразить ему свое уважение ровно так, как и он выражал нам свое.
Нужно было видеть лицо Лазарева, который с дурными глазами наблюдал за тем, как ломается построение заставы. Как бойцы покидают свои места, чтобы подойти к Тарану.
И тем не менее ни он, ни даже опешивший от возмущения Ковалев ничего не сказали. Хоть какое-то уважение проявили.
— Ты хороший боец, Вася, — сказал он Уткину, — я рад, что служил с тобой.
— Взаимно, товарищ старший лейтенант, — Кивнул Уткин.
Тогда Таран пошел ко мне, и бойцы расступились перед ним.
— Селихов, — сказал он, став прямо передо мной.
— Товарищ старший лейтенант.
Таран покивал.
— Славно мы с тобой здесь, на границе стояли. Многому друг у друга научились.
Он протянул мне руку. Я пожал.
— Может, когда-нибудь еще свидимся, — грустно улыбнулся Таран.
— Может, — ответил я.
Таран снова покивал. И потянулся к Нарыву, чтобы попрощаться.
Так он подошел к каждому пограничнику. Каждому пожал руку. Каждому сказал несколько слов. Последним, с кем он попрощался, был Черепанов.
Прапорщик буквально вцепился в рукав Тарану, когда тот протянул ему пятерню. Вцепился двумя руками.
— Тяжковато тут без вас будет, — сказал Черепанов.
— И мне будет тяжковато без тебя, старшина, — улыбнулся Таран, — хороший ты прапорщик. Наверно, лучший, что был тут, на Шамабаде.
Я заметил, как у Черепанова блестят глаза. Старшина поспешил их спрятать от нас. Отвернулся.
Таран ничего ему больше не сказал. Он сухо попрощался с офицерами и направился к выходу, туда, где его ждала машина.
Когда бойцы принялись провожать его взглядом, Лазарев вдруг прервал личный состав. Крикнул:
— Становись! Равняйсь! Смирно!
Конечно же, застава подчинилась. Строй снова выровнялся, и мы стали ждать первого боевого расчета под командованием нового начальника. Однако я успел услышать, как хлопнула за Тараном калитка.
— Здравствуйте, товарищи! — Крикнул Лазарев.
Застава ответила:
— Здравия желаем, товарищ старший лейтенант!
— Проводится боевой расчет по охране государственной границы Союза ССР на предстоящие сутки! — Проговорил Лазарев, — как вы знаете, я теперь начальник заставы. С новых суток Шамабад переходит под мое командование. Звать меня Лазаревым Иваном Петровичем. Это вот, — он указал на нового зампалита, — товарищ лейтенант Вакулин. Он вступает в должность замполита заставы так же с этих, новых суток. Итак, начнем.
Лазарев кратко довел до нашего сведения новости и то, как обстоят дела на границе. Тут ничего удивительного.
Не удивило нас так же и то, как он привычным для начальника делом стал распределять пограничников на службу. А вот то, что было сделано потом, повергло пограничников в замешательство.
— Боевой расчет окончен, — сказал Лазарев, а потом, не дав ни команды «вольно», ни команды «разойтись», просто обернулся и пошел в здание заставы.
Вместе с ним потопал Вакулин. Несколько озадаченно последовал за ними и Ковалев. Только Черепанов остался во дворе, недоумевая от происходящего.
— Какого черта творится? Он куда? — Спросил Уткин, стоящий рядом со мной.
— А что? Тут так заведено? — Обернулся ко мне и спросил Петренко, — так всегда бывает, что начальник просто так берет да уходит?
— Нет, Артем, — провожая взглядом офицеров, поднимавшихся по ступенькам заставы, сказал я, — так у нас не заведено.
Застава стояла по стойке смирно. Стояла в полнейшем, абсолютном молчании. Я бы даже сказал в гробовом.
Я знал — некоторые решительно не понимают, в чем тут дело. Другие, которых было меньшинство, понимают, но, лелея раздражение, или даже холодную злость, не решаются ничего делать.
