— О чем спорят-то? — потянулся к нему Уткин.
— Да о чем… — Малюга вздохнул. — Одни хотят саботировать приказы Лазарева. Другие — пойти по официальной линии, жалобы на него писать.
— А ты что думаешь? — ухмыльнулся я Малюге.
Тот вздохнул.
— Да я не знаю… Мне что-то не то, не другое не по душе. Одно — мутное какое-то дело. Другое — бессмысленное. Так я считаю.
— Ребята, — говорил тем временем Алим, стараясь пересилить всеобщий рокот, — вы же понимаете, как это непорядочно будет? Это ж вся служба, вся работа на заставе — псу под хвост.
— Работа на заставе и так псу под хвост идет! — яростно ответил ему Матузный. — И так и будет, пока этот жлоб тут командует!
Я слушал их спор недолго, а он, к слову, все не унимался и ходил по кругу. И в общем-то, показался мне бестолковым. Но кое-что интересное для себя я подметил — напор Матузного.
Пусть остальные его «соратники» тоже отличались рвением, но он превосходил всех. Спорил яростнее остальных, кидался на любые аргументы, которые приводили Нарыв и его группка.
— А тут таких много, — продолжал Малюга.
— Каких? — спросил я с интересом.
— Растерянных. Парни недовольны, но что делать — не знают. Я, вот, тоже не знаю.
— Понятно, — сказал я, а потом хлопнул себя по бедрам и встал. Обратился к остальным: — Так, братцы, тихо.
Спор, казалось, и не думал прекращаться. Пограничники так увлеклись, что совершенно меня не слышали. Тогда я закатил глаза и рявкнул:
— Тихо, я говорю!
Некоторые из спорщиков аж вздрогнули. Беспорядочный галдеж тут же затих. Я почувствовал на себе взгляды окружающих — заинтересованные, удивленные, а еще — недовольные.
— Так, значит, с решением вы, как с Лазаревым быть, я смотрю, подкачали.
— Как это, подкачали? — удивился Мухин.
— Так. Не можете к общему знаменателю прийти.
Тут со всех сторон, и от «саботажников», и от «официальщиков», как я окрестил для себя эти две группы, стали лететь недовольные выкрики.
— А чем это тебе не нравится, чего мы предлагаем?
— У тебя, Сашка, другие идеи есть? У меня вот нету!
— Надо, все ж, жалобу. Так правильнее всего будет.
— Послушайте, — поднял я две руки, но рокот остановился не сразу, — послушайте, я говорю. Тихо!
Не сразу, но я все же смог утихомирить погранцов.
— Значит, слушайте, — продолжил я, когда крики и рокот наконец стихли, — как известно: «критикуешь — предлагай». И я могу и покритиковать, и предложить. Ну как, готовы выслушать?
Сначала несмело, но потом все активнее со всех сторон понеслись одобрительные выкрики: давай, мол, говори.
— Значит, слушайте, что я думаю, — начал я. — С одной стороны, тут есть те, кто хочет дискредитировать Лазарева неподчинением. А также чинить мелкие неурядицы, чтоб подчеркнуть, что с обязанностями своими он справляется плохо. Так?
— Так точно! — крикнул Матузный.
— Ну.
— Так и думаем!
— Да только, — продолжил я, — только забываете вы, что в таком случае, можете подорвать боеспособность всей заставы. Способность ее выполнять свое прямое предназначение — охрану границы.
— Так она и сейчас уже подорвана! — возмутился Матузный. — Уже все идет через хрен собачий!
— Подорвана, говоришь? — улыбнулся я. — А ты что, в наряды не ходишь? Границу не меряешь шагами? Лазарев вторые сутки как начальник заставы, и по-твоему все прахом уже?
«Саботажники» притихли. Принялись переглядываться. Вдруг Матузный снова подал голос:
— Ну, может быть, еще не прахом, но скоро точно будет!
— Обязательно будет, — согласился я, — если с Шишиги бензин слить, как тут кто-то предлагал, а тревожке надо будет на выезд.
Умурзаков, предложивший слить бензин, стыдливо опустил глаза.
— Ну вот! Саша дело говорит! — встал Нарыв. — Я ж говорю — надо жалобу написать! Надо по официальному каналу идти, чтоб все было как надо! Да, Саша?
— По официальному, через полит отдел — долго, — покачал я головой. — А еще, неэффективно. Или все забыли, как Лазарева с Вакулиным сам начальник отряда покрывал?
Нарыв удивленно округлил глаза. А потом медленно, аккуратно сел на место.
В сушилке повисла тишина. Густая, душная, она душила, сдавливала горло.
Все, кто тут был, уставились на меня.
— И чего ж ты предлагаешь? — решился спросить Мухин. — А? Сашка?
Я вздохнул, прочистил горло и офицерским тоном начал:
— Подлянки — детский сад. Лазарев ждет этого. Это повод кого-то сгноить на губе или отправить на самый гиблый участок. Он выставит нас смутьянами перед отрядом. Мы потеряем моральное превосходство и единство.
Пограничники слушали, не перебивая. Казалось, внимали каждому слову. Наученные армией, они подсознательно почувствовали лидера. А мне это и было нужно.
— Да и второй вариант не лучше, — продолжал я. — Как я уже сказал, Давыдов уже покрыл Лазарева раз, когда мы их задержали. Да и политотдел — гиблое дело. Вакулин там теперь свой. Документ утонет, а Лазарев узнает и будет мстить нам точечно. В общем, это долго и ненадежно.
Я сделал намеренную паузу. Обвел всех присутствующих взглядом. А потом заговорил:
