В этой простоте, в этой бедности, в этом вынужденном нарушении древних законов чувствовалась тихая угроза.
— Я думал, — сказал я, — в женской части дома мужчинам не место.
— Не место, — согласилась Мариам. — Но дом у нас маленький. Если бы мы положили вас обоих в мужской комнате — стало бы совсем тесно.
— Твой отец нарушает местные традиции. Странно, — глянул я на Мариам.
Девушка погрустнела.
— Он… Он долгое время жил и работал с Шурави. С советскими людьми. Оттого и нравы у него мягче. Правда… — Девушка вдруг глянула мне прямо в глаза. — Правда, многим в кишлаке это не нравится. Некоторые соседи относятся к нам не очень дружелюбно.
Только сейчас, когда девушка в очередной раз заглянула мне в глаза, до меня дошло — она не боялась этого делать. Не боялась смотреть на мужчину. Как же я сразу этого не заметил?
Для местных женщин подобное поведение — табу. Но Мариам смотрела так, будто и не думала, что в подобном поведении есть что-то запретное. Кажется, ее отец достаточно прогрессивный человек. По крайней мере для этих мест. И хорошо это или нет — я пока что не решил.
— Мариам, — сказал я, не отводя взгляда от неизвестного «друга», — можно тебя кое-о чем попросить?
— Д-да… — заикнулась девушка, — Конечно, Саша. Что тебе нужно?
— Где мой подсумок? — спросил я.
— Подсумок? — удивилась Мариам.
— Тряпичная сумка. Она была у меня на ремне.
— Ах да! — Девушка торопливо закивала. — Она промокла. В ней были разные вещи. Я разложила их на крыше, поближе к солнцу, чтобы просохли.
— Собери их обратно и принеси мне мой подсумок, пожалуйста.
— Но… — Мариам вздернула свои черные бровки, — но они все еще не высохли.
— Ничего страшного. Они мне нужны.
Девушка деловито кивнула и убежала из женской комнаты.
Прекрасно. Ее я отвлек. У меня появилось немного времени.
Я пошел к небольшой лавке, на которой лежала посуда. Взял с нее самодельный, худой от постоянной заточки ножик. Медленно, стараясь издавать как можно меньше шума, подошел к настилу, где лежал незнакомец. Так же тихо опустился.
Приставив лезвие ножа к смуглой, обнаженной шее «друга», я тронул его за плечо.
Я ожидал, что незнакомец вздрогнет и обернется, но этого не произошло. Тогда я потянул его сам.
Призрак тяжело поддался. Полуперевалился на спину. И тогда я смог рассмотреть его лицо.
Черные волосы, широкие скулы. Большой, горбатый, а еще свернутый набок нос. Но самое главное — борода. Черная, но седоватая на подбородке.
Я никогда не видел этого человека прежде. Вернее, не видел живьем. Но Искандаров показывал мне фотографию. И на ней был изображен именно он — Тарик Хан.
Хан сквозь сон, или скорее какое-то подобие комы, поморщился. Нахмурился. Показал мне большие желтоватые зубы.
— Вот ты и попался, «друг», — сказал я тихо.
— Саша? — вдруг услышал я голос Мариам за спиной.
***
Тело Призрака лежало на пограничной тропе.
Сейчас он казался каким-то маленьким, будто бы скукожившимся. Молодое лицо застыло в неприятной, мерзковатой гримасе. Ровно в той, какая появилась на нем, когда Малюга вонзил этому бойцу его же нож в грудь.
Правые рука и нога Призрака были в крови. Одежда на них представляла собой сплошные лохмотья.
Малюга знал, что примерно то же самое представляет из себя и спина парня.
«Парня, — подумал Малюга, — никакой он не парень. Это мужик взрослый. Пусть и выглядит он, словно мальчишка».
— Я его знаю, — проговорил Лазарев, уставившись на труп, — позывной — Шакал. Он был сапером у призраков.
На пограничной тропе кипела деятельность.
Поисковая группа, только что прочесавшая склон горы у Старого Дома, спустилась сюда.
Командовал ею Черепанов. Нарыв держал Альфу на поводке.
Шумел Пяндж. С безоблачного синего неба смотрело на границу высокостоящее солнце.
Малюга пощупал раненую руку. Осколок не добрался до кости. Это было хорошо. Малюга сам не понял, как в последний момент, когда Призрак подставил ему взведенную гранату, умудрился отобрать ее у этого «мальчишки» и отбросить так далеко, как мог.
Он подошел, сел рядом с Уткиным. Семипалов быстро менял тому повязку на отстрелянном ухе.
— Голову поверни, вот так. Щас будет больновато…
Несмотря на заверения Семипалова, Уткин не переменился в лице.
Малюга глянул на Вакулина с Лазаревым, осматривавших труп. Осмотрел остальных пограничников, что стояли рядом.
— А неплохо этот здоровяк тебя отделал, — глупо прошутил Малюга, толкнув Уткина в плечо.
Вася тупо повернулся к нему. Малюге стало не по себе от этого.
Лицо Васи представляло собой буро-коричневую маску из крови. Правый глаз заплыл. Губы лопнули.
— Про Сашку думаешь? — пробурчал Малюга, понизив голос. — Выкрутится твой Сашка. Это ж Селихов! Он всегда выкручивается. Вот увидишь, придет к вечеру на заставу, побитый, усталый, но живой.
— Я прикончу его, — пробурчал Уткин низким, угрожающим голосом, — прикончу этого призрака. Всех их постреляю, как шакалов…
Малюге стало не по себе и от слов товарища. Он затих и снова глянул на беседовавших о чем-то офицеров.
Черепанов подошел к Лазареву. Что-то сказал ему.
Тот промолчал.
