Запрокинув седеющую голову, немигающими глазами смотрела на высеченную золотом надпись Мария Васильевна. Она читала, беззвучно шевеля губами, как будто вдруг разучилась читать. Придерживая ее под руку, рядом стояла Ефросинья Никитична и тоже читала про себя, в точности так, как читала она несколько дней назад телеграмму о скором приезде Марии Васильевны.
Много людей стояло перед мраморной доской. Но было очень тихо, только кашлянет кто-нибудь или вздохнет глубоко. И эту печальную строгую тишину нарушали лишь жаворонки, неподвижно висевшие в голубом поднебесье. Вдруг каркнула невесть откуда взявшаяся ворона. Но, испугавшись настороженной тишины, торопливо скрылась за соснами. Далеко в стороне стоял лосенок — на своем веку он еще никогда не видел такого множества людей.
— Пойдем, Никитична, — тихо, словно очнувшись, сказала Мария Васильевна.
— Пойдем, Васильевна.
Женщины первыми медленно поднялись по ступенькам крыльца. За ними так же медленно двинулись и остальные. Пошли и Санька с Костей.
Костя был уверен, что ему известны все уголки этого большого двухэтажного дома. Он побывал и в солдатской казарме, и в аппаратной, и в дежурке, и в канцелярии, и в аккумуляторной, и в столовой, и в сушилке. А про хозяйственную комнату и говорить нечего — здесь была его радиомастерская.
Но все-таки оказалось, что он не побывал в самом главном месте: в казарме на втором этаже, рядом с хозяйственной комнатой. Наверное, подумал, что она ничем не отличается от первой казармы — огромной комнаты, заставленной солдатскими койками.
И зря так думал.
Вторая казарма отличалась от первой.
Отличалась тем, что у дверей на специальном возвышении, похожем на маленькую сцену в деревенском клубе, стояла обыкновенная железная солдатская койка, аккуратно заправленная, с белым вафельным полотенцем на передней спинке. На стене над койкой в позолоченной рамке висел портрет молодого человека в военной форме старого образца. На петлицах гимнастерки были знаки различия лейтенанта — два кубика. С портрета весело щурились улыбчивые глаза лейтенанта. И молодое, без единой морщинки лицо его было таким живым, как будто лейтенант вот-вот тряхнет светлой головой и скажет приветливо:
— Здравствуйте, друзья!
Чуть ниже портрета к стене была прикреплена полоска бумаги с надписью:
Койка
лейтенанта
Горностаева
Павла Степановича
Мария Васильевна глядела-глядела на портрет, вдруг она уронила свою голову на грудь Ефросиньи Никитичны.
Костя, чтобы не расплакаться самому, тихонько выскользнул из казармы.
— Что с тобой? — тревожно спросил его Санька, появившийся вслед за ним.
— Да так… Они, наверно, в хозяйственную комнату пойдут. Надо убрать приемник, — пряча глаза, уклончиво ответил Костя.
Но Санька был не из тех, кого легко можно было провести. Он спросил:
— А честно?
— Честно, честно… — хмуро и нехотя проговорил Костя, отворачиваясь в сторону. — Не могу я, когда плачут… Еще сам разревусь.
— Ну и что такого? Вон Григорий Кузьмич слезы вытирает, а все-таки полковник.
Ничего вроде бы такого утешительного не сказал Санька, но Косте сразу почему-то стало легче. Ему так и хотелось сказать: «Хороший ты все-таки парень, Санька, настоящий друг». Но этого Костя не сказал. Благодарно улыбнулся:
— Я уже успокоился. Здесь будем ждать людей или в казарму пойдем?
— А чего нам здесь стоять? Пойдем к людям, — рассудительно, как взрослый, сказал Санька.
Когда они вошли, Мария Васильевна уже не плакала. Она не спеша ходила возле койки Горностаева: подушку, лежавшую на байковом одеяле плашмя, она поставила на уголок, и теперь подушка возвышалась над постелью белым треугольником. Рядом с этим треугольником Мария Васильевна положила на одеяло вафельное полотенце, сложенное аккуратным квадратом. Сказала:
— Так любил Паша. И так у нас вся застава заправляла койки.
Старшина вопросительно посмотрел на майора Чистова. Тот утвердительно кивнул головой. Сообразительные солдаты поняли этот немой, но выразительный разговор. Прошла какая-то минута, и все койки в казарме выглядели так, как любил лейтенант Горностаев, как было на заставе еще при жизни этого светловолосого человека с веселыми глазами…
Кроме портрета лейтенанта Горностаева и надписи над койкой, были на стене и другие предметы: над изголовьем койки на гвоздике, вбитом в стену, висели военная фуражка старого образца со звездочкой, планшетка и полевая сумка — потертые, порыжевшие от времени.
Это о них когда-то говорил Санька, обещая потолковать со своим отцом, чтобы он отдал их Косте для школьного музея. Нет, не стоит и затевать этого разговора. Костя понял, что все горностаевское нужно и самой заставе. Для солдат-пограничников и фуражка эта и порыжевшие полевая сумка с планшеткой не просто вещи, а живая память о живом человеке.
Мария Васильевна подержала в руках фуражку, осторожно провела платочком по лакированному козырьку, бережно повесила ее на место. Потом это же проделала с полевой сумкой и планшеткой.
