Когда управились со всеми делами, капитан Ипатов пригласил Валю Федичеву и Никиту. Васильева в офицерскую землянку для приезжих, как он сказал — «на прощальное чаепитие». И только расположились за крохотным столиком в землянке, запищал зуммер телефона. Ипатов поднял трубку, назвался и сказал коротко:
— Есть! Идем, — и пояснил улыбаясь: — Комендант приглашает, хочет лично поблагодарить.
Комендант не только поблагодарил Валю Федичеву «за грамотное задержание опасного нарушителя и спасение жизни пограничника», но сказал ей, что за участие в прошлом задержании двух вражеских разведчиков она уже представлена к правительственной награде — медали «За боевые заслуги», а за последнее задержание будет представлена к ордену, и рядовой Никита Васильев тоже.
Валя Федичева, человек гражданский, сказала «Спасибо!», Никита Васильев, как положено солдату, — «Служу Советскому Союзу!».
— Хорошо служишь, товарищ Васильев! Сам щупленький, а такого верзилы не испугался — задушил бы ведь, загубить человека ему ничего не стоит.
— А я на Валю Федичеву надеялся, — простодушно признался Никита Васильев.
— Надежная, значит?
Никита Васильев кивнул.
«В конце февраля 1945 года на заставе офицера Клюкина была обезврежена группа вражеских диверсантов. В завязавшейся перестрелке один из них был убит, второй ранен. При задержании нарушителей пал смертью храбрых ефрейтор Желтухин, посмертно награжденный орденом Отечественной войны I степени. При задержании вражеских лазутчиков особо отличились рядовой Васильев и старший сержант Селюшкин, награжденные соответственно орденами Отечественной войны I степени и Красной Звезды...
Как уже говорилось, рядового Никиту Васильева, как самого молодого, все на заставе звали по имени. Кроме одного человека — его собственного командира отделения старшего сержанта Юрия Даниловича Селюшкина. На заставе Селюшкин был самым старым по возрасту — на второй день по выходе на границу он справил свое тридцатипятилетие, и все его звали по имени-отчеству, даже сам начальник заставы капитан Клюкин, который был моложе старшего сержанта на целый десяток лет.
Не только самый старый, но и самый заслуженный человек на заставе был Юрий Данилович — пять орденов и две медали «За отвагу» украшали его грудь.
Еще совсем недавно это был самый компанейский из «стариков». А теперь его глаза смотрели жестко, и светилась в них тоска. Стал он хмурым и неразговорчивым. Нет, людей не сторонился, был всегда среди них, но отмалчивался, если разговор не касался служебных дел. Сидит чуть на отшибе и молчит, только курит и курит. И все после того, как получил какое-то письмо. О содержании этого письма знал один капитан Клюкин, который строго-настрого запретил всем приставать к Селюшкину с расспросами. И не приставали: приказ начальника — закон для подчиненного...
Так вот, только Юрий Данилович и звал Васильева по фамилии. Впрочем, теперь стало случаться и так: смотрит, смотрит на него своими тоскливыми глазами, да и скажет с тяжелым вздохом:
— Э-эх, Никита-Никитка...
— Что, Юрий Данилович?
— Просто так, просто так, рядовой Васильев... Тебе в наряд скоро, иди отдыхать.
Или что другое служебное скажет...
Около месяца не было у капитана Клюкина заместителя по политической части — прежний, капитан Ипатов, угодил в госпиталь, да так и застрял на лечении, а в последнем письме туманно намекнул насчет скорой демобилизации своей...
В середине февраля на заставу прибыл наконец новый замполит, тоже капитан по званию, — Иван Николаевич Кучеров. Прибыл не один — с молоденькой женой и полуторагодовалой дочкой Танюшкой.
Давно уже не видели солдаты-пограничники таких малых ребятишек.
И потому все смотрели на эту малюсенькую замполитову Танюшку, и всем она казалась трогательной и удивительной, и как только этот крохотный колобок бегает по земле! И ведь еще лепетала что-то. Правда, словесный запас у нее был не очень чтобы богатым: «мама», «папа» и «дядя». Последнее слово она осилила уже на заставе. Были у Танюшки еще и собственные слова, понятные ей да матери...
