На вершинах трех гор стояло рядышком по два пограничных столба; граница поднималась, спускалась, змеилась по склону, разрезала надвое речку Патсо-Йоки. На нашем берегу норвежцы долбили скальный грунт, пробивали туннель для отвода реки. Здесь же, в самом нутре скалы, должна помещаться электростанция. Там, где еще недавно гремел пятиметровый падун, возводится плотина. Назначение электростанции, влившись в энергосистему Кольского полуострова, — снабжать током растущий промышленный район Никеля.
Мне захотелось спуститься поближе к воде. Она клокотала; белые горбы пены мощно вспухали, река выгибалась, как львица. И вместе с водяной пылью над ней стояла колеблющаяся волшебная стена тумана: заходило солнце, и сквозь морозную завесу, как свечи, пылали алые снега на вершинах гор.
Река тянула к себе буквально магнитом. Ведь недаром говорят, что красота имеет притягательную силу!
— Спустимся пониже, Александр Никитич, — попросила я капитана.
Он замялся неожиданно.
— Видите, — сказал он, — там, собственно, уже Норвегия. Правда, на время стройки мы договорились, что этот участок считается как бы нейтральной полосой. Так что гражданские лица там вполне могут находиться, но вот военным, при оружии, нельзя.
Я невольно отпрянула. Нет, я не хотела туда одна! Клочок земли, оказавшийся чужим, сразу потерял долю прелести.
И еще с большей силой я почувствовала себя так хорошо, так устойчиво, так уютно, даже под защитой славного Александра Никитича, под защитой его зеленой фуражки, под защитой советского флага, который невидимо осенял нас.
…А потом мы подошли к разверстому зеву туннеля. Трое норвежцев долбили отбойными молотками чрево горы. Они были такими маленькими, и отбойные молотки тоже такими маленькими, а гора такой большой, что все многотысячелетнее единоборство человека с природой снова как бы предстало перед нами. Ощутим вдруг сделался и мрачный колорит древнескандинавского Олимпа: боги и герои, которые обитали среди камней, ковали под землей заговоренное оружие и признавали только одну добродетель в мужчине — храбрость.
Не без опаски сделала я шаг в эту современную пещеру Нибелунгов.
Черные своды неотесанного камня уводили вглубь почти на километр. Тускло светились редкие электрические лампочки. Подземные залы блестели изморозью, и вдоль стен висели желтоватые сталактиты льда. В одном месте сочилась тоненькая струйка подпочвенного ручья и, падая, образовала ледяной цветок. Он был огромный — в четыре руки не обхватишь; круглая белая чаша обросла ледяными лепестками; грани и изгибы их, ловя на себе рассеянный свет, при каком-то повороте головы вдруг загорались, и мы дружно ахали. А молоденький лейтенант Виктор принялся яростно хлопать себя по бокам в поздней досаде: не захватил фотоаппарата с блицем!
Мы свернули бумажный пакетик и по очереди напились из ручья.
Подземное горное царство было так красиво и величественно, что на какое-то время мы даже позабыли о главной цели всех этих работ. Но вскоре достигли круглого зала, где глубоко под ногами открылся котлован в красноватом пещерном свете далеких ламп, и увидели, что место для мощных турбин уже готово, а значит, близок переход и к последней стадии работ — монтажу.
Хотя электростанцию строит норвежская фирма, машины — советские, отечественные. Так надежней.
На следующий день мы зашли в один из разноцветных домиков, снаружи и изнутри обитых узкими досточками, — контору советской администрации. Эти домики — тоже норвежское изделие. С белыми экранами электрического отопления, со стенными шкафиками и пестрыми занавесками они прелестны, но… недолговечны. Хозяйственный капитан доказал, как дважды два, что веку им отпущено не больше пяти лет: уже сейчас подгнивает фундамент и худится крыша. А я-то размечталась вслух, что вот бы нам на целину такие разборные дома с модерновой мебелью, холодильником и горячим душем! Погодя я исправилась: душ и мебель оставались, но вот дома — дома требуются явно другие, попрочнее.
У старшего инженера стройки, кончившего, кстати, институт в Москве, на Спартаковской, сидел представитель монтажников; он приехал на несколько дней из Ленинграда.
— Вам Нибелунги, — сказал он с великолепным высокомерием «физика» перед «лириком», — пещеры, ледяные цветы, а мы не дождемся, когда все это кончится и начнется настоящее дело. Мы, знаете, идем от жизни; нам подавай ток!
Я буркнула сердито:
— Красота и поэзия не меньше нужны жизни. Если они заглохнут, электричество вам их не заменит.
Инженер принял мою сторону.
— Ну, не сейчас, — сказал он, — а через пару сотен лет, при полном и повсеместном коммунизме, по-моему, прежде чем будет закладываться стройка, специальный совет обсудит со всех сторон: вписывается ли она в ландшафт, не портит ли его? Сейчас мы сообразуемся только с пользой, а тогда будем думать и о красоте. Это точно.
Монтажник завздыхал; был он уже не очень молод, не то что инженер.
