Тишина здесь стоит полная, ненарушимая. Ночью просыпаешься — тихо. Собаки не лают, дети не кричат. Для утомленного человека это просто какой-то душевный санаторий. Монастырский покой над снегами. Сколько я здесь ни была, тишина мне никак не приедалась!
Но местные жители от нее томятся. У них мало развлечений. По вечерам инженеры мирно играют в преферанс. Раз в неделю на КПП крутят фильм. Кино здесь — передвижка. Между частями долгий перерыв.
— Только начнешь смеяться, — жалуется жена капитана, — и опять надо ждать. Правда, был у нас солдат по фамилии Гвоздик, такой смешливый, что он все промежутки хохотал. И мы, на него глядя, тоже.
…И еще: тут совершенно нет пыли. Живешь, живешь — проведешь по подоконнику, по спинке кровати — чисто!
Я выглянула на минуту за дверь и услышала, как в криволесье пробует свой голосок пуночка, весенняя птичка. День был мягкий, пасмурный. Порхал легкий снежок. За домом шумела незамерзающая Патсо-Йоки: на горе, как вбитый гвоздь, торчал норвежский пограничный столб. Одно и то же северное небо прикрывало снежным одеялом и их и нашу сторону…
Моей писательской фантазии никак не удается разгуляться. Вот, думаю, поеду куда-нибудь и насочиняю чего не было! А на самом деле еле успеваю записать то, что есть. Даже наружность людей жалко переделывать, имен не хочется переиначивать — уж больно хороши стоят в памяти эти люди, и случаются с ними такие интересные вещи, что жаль было бы припутывать сюда вымысел.
Уезжая, я вдруг вспомнила: «А ведь северного сияния я так и не видела!»
С первого дня приставала ко всем: какое оно? Будет ли еще?
— Будет, будет, — любезно обнадеживали полярники. — Да вот позавчера было. Вышел на улицу, смотрю, полыхает! Так, вроде розового пожара.
Но представить себе воочию это не могла. Одни говорили, что свет идет волнами, другие — что напоминает радугу, а третьи склонялись к сходству с прожекторами, когда луч их далек и не очень ярок.
В последнюю ночь на КПП я уже стала было задремывать, как вбежал лейтенант Витя.
— Вставайте, Лидия Алексеевна! Сияние!
Плохо видя со сна, я натянула на себя что попало, сунула ноги в валенки, и вот мы уже стоим посреди двора, рядом с часовым в тулупе.
Ночь была не совсем ясная. Звезды светили, как сквозь наледь. Над горизонтом, со стороны Норвегии, клубился ком какого-то бледного, но весьма определенного по границе света.
— Разгорится, — пообещал часовой.
Несколько белых полос, как бы повторяющих изгиб небесной сферы, осеняли северную часть неба. Я только собиралась что-то заметить относительно их формы и цвета, как вдруг они неуловимо изменились. На небосклоне лежала уже гигантская улитка с закрученной на конце раковиной.
Мгновение — белая лента побледнела и растаяла, раковина превратилась в светящееся облачко, чуть зеленоватое, похожее на свет газовых фонарей, которые употреблялись до электричества.
Но и облачко оказалось недолговечным. Небо пульсировало; световые волны перекатывались, как мускулы под кожей, и то здесь, то там прорывались пятном, полосой, зигзагом. Сияние явно угасало.
Я пошла спать.
Примерно через час часовой забарабанил в окно.
Мороз усилился, звезды заблестели ярче. В той же северной части неба от края до края лежали правильные белые порожки. Это было похоже на след гигантских шин. Они светились все тем же загадочным зеленоватым сиянием.
— А вот и розовое! — сказал часовой.
Но цвет был настолько размыт, что, может быть, просто почудился. Порожки растаяли, и две ровные параллельные полосы легли вдоль горизонта, словно нащупывающие что-то прожектора; небесные пограничники не дремали.
— Продежурьте со мной до утра, может, и еще поярче увидим.
Мы стояли посреди темного двора втроем: третьей была кошка Дора, зеленоглазая, пушистая и несущая свою долю пограничных трудов. Другие кошки спали бы да спали в тепле, а она ходила по снегу рядом с часовым.
— Мороз слаб, — посетовал часовой. — Зимой как-то было под пятьдесят градусов, так все небо радугами пошло. Куда ни взглянешь — горит, переливается.
За горой, над норвежским городом Киркенесом, засветилось еще одно зарево. Если б не знать, можно подумать, что это просто большие города со странным освещением.
Было за полночь. Небо жило, шевелилось, бледно вспыхивало. И разве можно его игру сравнить с черной немотой ночей юга!
Север пел светом и красками. Почти тридцатиградусный мороз даже не щипал щек: так был сух, чист и снежно ароматен воздух:
— Спокойной ночи, — сказал часовой.
И в самом деле, какие же здесь спокойные были ночи!
Высшая пограничная медаль дается солдату за задержание на границе.
— А офицеры награждаются ею за отличную организацию службы, — сказал начальник отряда. — Практически они же не ловят нарушителей. Я, например.
— А напрасно. Ловили бы! — легкомысленно сказала я.
Начальник отряда рассмеялся.
