— Запомните это, товарищи, — в повлажневших глазах уже немолодого, с проседью в висках подполковника были злость и скорбь. Кажется, он собирал силы, чтобы крикнуть: «Люди, до чего вы дошли!», но обуревающая его ярость перехватывала дыхание, и он никак не мог произнести эти гневные слова, этот упрек всему миру. Проглотив наконец жгучую слюну, Чайка односложно произнес:
— Клянусь!
— Клянусь! — разноголосо и твердо повторили солдаты. Бережно подобрали обезображенные тела девушек и уложили их в братскую могилу, выкопанную под вековой раскидистой сосной. Сержант Мамочкин сплел венок из сосновых веток, возложил его на могилу, потом поставил на могильном холме столбик и на стесе его карандашом вывел:
«Здесь покоятся героини-ленинградки, павшие от зверской руки фашизма 23 августа 1942 года».
Никаких документов погибших, никаких списков их фамилий найти не удалось. Так и остались безымянные героини лежать в сырой земле под Токсово. И только высокая, старая, раненная осколком бомбы сосна, если завтра не скосит ее вражеский снаряд, будет стоять на часах у изголовья дочерей Ленинграда, отдавших свои жизни за то, чтобы дать детям тепло, согреть их исхудалые тела.
Целый день, продрогшие под косым дождем, ходили по лесу молчаливые и злые солдаты, но немецких автоматчиков найти не смогли. Вечером, разместив людей на ночлег, подполковник Чайка собрал командиров взводов в сооруженный наскоро шалаш и хмуро спросил:
— Ваше мнение? Искать фрицев или возвращаться в Ленинград?
Мнения всех совпали: искать. Но где? Обшарили порядочную полосу леса, и никакого результата.
— Что мы за разведчики, если не можем отыскать целый десант врага! — проговорил Сергей и, поняв тут же, что возмущением делу не поможешь, предложил:
— Надо что-то придумать. С народом бы поговорить.
Капитан Коломеец перекосил губы в насмешливой ухмылке.
— Здесь, лейтенант, не колхозное поле, а фронт. Митинговать некогда, самим соображать надо, — сказал он запальчиво, поглядывая на подполковника с явной надеждой на одобрение, но начальник штаба, бросив короткий взгляд в сторону Коломейца, неопределенно ответил:
— Так, так…
В разговор вступил старший лейтенант Брылько, командир саперного взвода, неторопливый, но решительный и прямой человек.
— А лейтенант дело говорит, нечего тут ухмыляться, — он косо посмотрел на Коломейца и пояснил: — Среди солдат есть ленинградцы. Они знают здесь каждую кочку. Я предлагаю, товарищ подполковник, собрать их на совет.
Чайка, помолчав немного, как бы раздумывая над предложением Брылько, вместо ответа спросил:
— Кто у нас ленинградцы?
— Тахванов, — назвал Сергей одного солдата, но подполковник сам начал перечислять фамилии и даже имена бойцов, выросших или долгое время живших в Ленинграде. Сергей отметил про себя, что у подполковника хорошая память и, наверное, чуткая душа.
За шалашом послышались торопливые и тяжелые шаги, а через несколько мгновений все укрытие качнулось, хрустнуло и кто-то снаружи упал, негромко ругнувшись. Сергей сразу узнал басок Семена Мамочкина.
За неделю командования взводом разведчиков Курилов успел убедиться, что Мамочкина любят солдаты по-особенному, как-то тайком, что ли, не показывают этого и даже побаиваются его, стараются выполнять поручения сержанта так, чтобы не пришлось выслушивать строгого внушения. Не любить Мамочкина было просто нельзя.
Кто первый изготовил «кошки» с привязанной к ним лестницей из телефонного кабеля и потом забирался на чердаки за сигнальщиками? Мамочкин. Кто раньше всех встает и хлопочет насчет завтрака? Опять он же. Пришли ребята с задания поздно ночью. У кого хранится для них в полную норму ужин? — У Семена Мамочкина. Он, кажется, все может, все умеет и все предусмотрит, никогда не сидит без дела и находит в этом истинное наслаждение. Он труженик войны. Вот кто такой Мамочкин для взвода разведчиков.
И сейчас он, конечно, идет не на чашку чая. Сергей не видел лица сержанта: сумерки уже сгустились до темноты, но по торопливому докладу угадывал приподнятое его настроение.
— Да как я заметил, — излагал Мамочкин обстоятельно, — известное дело, по охотницкой натуре все вышло. Места здесь больно хороши для дичи. Потянуло меня посмотреть. Уже и выводки у перепелов окрылились. Конец, значит, лету пришел, птица гуртуется в дорогу, в теплые края. Залюбовался я и пошел по сосняку. Как над головой захлопочет! Глядь, а то межняк. Крылища — во! — Он взметнул рукой перед собой, показывая, какие огромные крылья были у птицы. — Метрового размаха, не меньше. Знамо, выруба, опять же сосняк в самую пору для глухаря.
Подполковник Чайка, возбужденный охотничьей страстью сержанта, довольно потирает руки, и слышно, как похрустывают его пальцы, словно кто-то ломает для растопки лучину.
