Хотя голос у него был старческий и слабый, а за окнами по–прежнему, ни на минуту не смолкая, стоял рев, все жадно уловили все до последнего слова. И в багровом сумраке смутно пронесся сдавленный стон–вздох:
– О бог, бог!..
– Несчастье на нас и на детях наших!..
Цыганкова неподвижно стояла, слегка наклонившись, не отрывая глаз от старика. Торопливо села с ним, порывисто обняла за плечи и заплакала. И он заплакал, и все плакали, кто был в квартире. Наташа судорожно зажимала платком рот и, казалось, смеялась тонким голоском, а Борис хмуро отворачивался и недовольно моргал глазами. Так сидели люди в красной темноте.
VI
Анисья просунула голову в дверь и прокричала:
– Народ убивает всех, кто жидов прячет... ей–богу, вот вам крест!..
Все вскочили, схватили детей.
Цыганков бросился в кухню, потом пробежал в кабинет, торопливо вышел оттуда и проговорил срывающимся голосом, протягивая болтающиеся на ленточках дешевые медные крестики:
– Наташа, Борис, наденьте... сейчас, сию же минуту... Это необходимо...
– Папочка, да зачем?..
– Наденьте, наденьте же, я говорю... Слышите?
И вдруг в душном, кроваво озаренном воздухе почувствовалась вражда и злоба. Казалось, враг таится в этих затененных багровыми колеблющимися тенями углах, здесь, в душных комнатах.
Про евреев забыли, их уже не угощали чаем, не заботились, а растерянно, точно разыскивая что–то, ходили по комнатам, и чувство напряжения и ожидания росло.
Только Наташа легко и свободно, как будто в классе во время перемены, носилась по всем комнатам, присаживалась перед женщинами на корточки, и ее звонкий, свежий девичий голосок звенел, выделяясь на дрожащем вое:
– Дорогие мои, не бойтесь... не бойтесь... Все пройдет... Никто вас не тронет, никто не смеет сюда войти... Не бойтесь... Уже ничего...
И она боязливо оглядывалась на глядевшие кровавыми стеклами окна.
– Хотя бы рассвет... Хоть бы рассвет скорей!..– И слышно, как хрустят чьи–то пальцы.
Анисья опять просовывает голову, и в полуотворенную дверь с дьявольской силой врывается дикий рев. Пересиливая его, она кричит:
– Вот и дождались: анжинера Хвирсова, что через улицу, убили... И жену и детей побили, – жидов нашли на квартире.
Воцарилась мертвая тишина, – мертвая тишина, в которой, как в зияющем провале, потонули все звуки; не слышно было рева, не слышно было шороха платья, не слышно было дыхания людей. И когда нестерпимая острота молчания достигла предела, тонкий, скрипуче визгливый крик, крик хищной ночной птицы, пронесся по комнатам:
– Уходите!.. Уходите, уходите!.. Я прошу вас... я требую... Уходите все... все до одного человека.
Ужас заползал по комнатам среди все еще неподвижно стоявшего молчания, среди судорожно неподвижных людских фигур; неподвижно стояла Наташа, озираясь, ничего не понимая и не зная, чей это страшный голос пронесся в багровой темноте. Она старалась понять и вглядывалась в лица людей, но не видела их, а видела только десятки глаз, страшно тянувшихся из орбит в одном направлении. Наташа обернулась по этому направлению и увидела женщину с повелительно протянутой рукой, с исковерканным лицом, но это не была мать: глаза у нее провалились, а Сведенные судорогой губы низко опустились углами.
Опять скрипуче–пронзительно пронеслось:
– Уходите... уходите, очистите квартиру!.. Все, все... ведь дети... мои дети!..
Все упали на колени. .
– Не гоните, не гоните нас... там смерть... там смерть нам и детям нашим... Не гоните нас, добрая госпожа!..
– Нет, нет... уходите...
Цыганков, весь красный, не смотря ни на кого, говорил:
– Господа, пожалуйста... сами видите... я вас прошу... у нас дети...
Поднялся старик, неподвижно сидевший на стуле посреди комнаты.
– Погодите, я скажу.
Все смолкли.
– Жену задушили на моих глазах, а прежде на ее глазах зарезали сына, а дочь...
Он закрыл лицо и стоял с минуту.
– Меня отпустили, чтоб было хуже, чем им... У меня нет детей, нет семьи, я – нищий, но... я не заслужил еще права на милостыню...
Он пошел к выходу, высокий, согнутый, с большой багровой бородой.
С минуту стояла тишина, и, разрушая ее ревущим воем, заметалось в красных окнах чудовище, и, как крик хищной птицы, пронеслось:
– Уходите сию минуту... все, все до одного... Мои дети... понимаете вы?!
А они в смертельной муке ползали за ней, ползали на коленях, хватали ее руки, целовали края одежды. Она отступала, отмахиваясь с гадливой ненавистью, и только страшные, пощады не знающие слова "дети... мои дети...", как коршуны реяли над распростертыми по полу людьми. Они не кричали, а шептали ласково–ласково, и заглядывали ей в глаза, и улыбались, страшно улыбались мертвыми лицами, синими губами, улыбались и шептали:
– Добрая госпожа... сударыня... все хорошо... отлично... деточки... у вас деточки... двое деточек... хорошие, отличные деточки... вырастут умные деточки... хорошо – деточки... это отлично – деточки...
И этот страшный шепот покрывал собою стоявший в багровых окнах рев.
Цыганков тоже легонько поталкивал и говорил, заикаясь:
– Господа, будьте добры... пожалуйста... Сами видите... Вы на нашем месте так же поступили бы...
