Она бросила клюворылов и уехала из Спецы, но оставила за собой хижину в горах. Закончила докторат в Цюрихе и осталась на жутких швейцарских высотах на семь лет. Ее интерес к глубине все рос. А после визита в шумерский архив в Цюрихском университете интерес стал поэтическим.
В те годы она любила садиться на случайный поезд, идущий в сторону Альп, с велосипедом. Утверждение о том, что в странах, не имеющих выхода к морю, место приключений занял шпионаж, а место пиратов – полиция, казалось ей верным. Она выбирала самые глубокие долины, откуда зимнее солнце уходило вскоре после полудня, каталась по ним и представляла, как будет выглядеть день на дне нового моря. Склоны здесь были примерно такие же, как на Среднеатлантической гряде. Водопады сбегали со скал, текли по воздуху. В ее фантазиях это были подводные каскады, вода, которая течет сквозь воду. Лыжные трассы темнели на дисплее эхолокатора, шале были крошечными точками света, подогреваемые муниципальные бассейны – гидротермальными источниками, густыми от микроорганизмов, а не от жителей Сен-Галлена.
– Раз в год я езжу в Швейцарию, – сообщил он, когда они лежали в постели в отеле «Атлантик».
Они повспоминали аэропорт Цюриха. Если бы существовал какой-то способ скачать картинки из их мозгов, они бы совпали. Они обладали примерно одинаковой чувствительностью, одинаково смотрели на людей и пейзажи и одинаково запоминали их. Оба они смотрели из окон терминала на пастбища и лес, на реки, впадающие в Цюрихское озеро, пили ужасный кофе из белых фарфоровых
По дороге в деревню они дошли до леса.
– Извини, – быстро сказала она, – я туда не пойду.
Он уже ступил под первое дерево, но тут оглянулся. Она стояла на месте.
– Ты в порядке?
Она посмотрела в лес. От веток и папоротника ее тошнило.
– Да. Нет. По-моему, я заболела.
Деревья нарезали день на куски, образуя на снегу тени, клинья и многоугольники с неделимыми углами.
– Пошли, – он обнял ее за плечи и повел в сторону поля, к свету. Заставил ее опустить голову и дышать глубже. Ей сразу стало легче.
– Не понимаю. У меня никогда не было клаустрофобии. Даже под водой.
Теперь они шли в другую сторону.
– В детстве, – сказал он, когда они вышли на открытое пространство, – у нас были лошади, которые иногда отказывались прыгать. Они легко перепрыгивали через изгороди и канавы, а потом вдруг начинали бояться высоты.
– Я лошадь? – Она сделала вид, что обиделась.
– Я имею в виду, что ты можешь бояться темноты.
Кисмайо знаменит волшебниками и бризом, дующим по ночам с Индийского океана. Многие восточные путешественники бывали здесь, включая Чжэн Хэ и китайский флот. Португальцы выстроили здесь форт, который захватили оманцы. Сомалийцы выгнали оманцев – а потом сдались итальянцам.
Во время гражданской войны город был разрушен и продолжал разваливаться. Население его росло очень быстро из-за огромного количества внутренне перемещенных лиц. Половине людей здесь еще не исполнилось восемнадцати. Школ в городе очень мало, а работы почти нет. В порту не осталось складов. Пираты прогнали тайваньские тунцеловные суда. Но одномачтовые дау по-прежнему привозят солярку, цемент и патроны и увозят рыбу, бананы, манго, кокосовые маты и обязательно – животных. Так здесь выглядит ночь. Плещется черная вода, на набережной горят фонари. Стоит оглушительный шум, ревут животные, которые идут в порт с окраины города, в сумерках. Верблюдов связывают по трое и грузят на суда. Погонщики шепчут им на уши религиозные тексты, чтобы успокоить.
Однажды ему позволили выйти в город, чтобы посмотреть, как кормят людей, спящих в порту. С ним пошли несколько человек, а ему велели закрыть лицо. Он уже чувствовал себя намного лучше и многое замечал. Очень приятно было идти по улицам, мимо разрушенных и недостроенных зданий. В одном из них он узнал свою бывшую тюрьму.
