Томашевски подчеркнул слово «кит».
Он вспоминал, как они гуляли под снегопадом, взявшись за руки, и как Дэнни повернулась к нему и объяснила, что в океане полно сальпы и медуз, которые поднимаются вертикально на такую высоту, что если бы они были птицами, то оказались бы уже в космосе, а не в дюнах.
– В планетарном масштабе птицы просто ползают, – заявила она.
Она была математиком и океанологом. Она училась в школе Святого Павла для девочек в Лондоне и Сент-Эндрюсском университете в Шотландии, слушала лекции в Калифорнийском технологическом институте Пасадены, делала докторат и читала лекции в Швейцарской высшей технической школе Цюриха и была профессором Имперского колледжа в Лондоне. Ее первый проект в Цюрихе был посвящен исследованию путей передвижения клюворылых китов в Лигурийском море. Но это оказалось слишком близко к зоологии, слишком… макроскопично. Ее интересовала глубина как таковая. Сначала она думала заняться моделированием конвейеров, перемещавших огромные массы воды между океанами. Но это показалось ей слишком механистичным. Она хотела заниматься биоматематикой. Оценивать жизнь микроорганизмов в самых глубоких слоях океана, на хадальной глубине.
Она была истинной жительницей Лондона. Здесь она могла прожить несколько жизней в один день. Среди математиков она была звездой, богатой и знаменитой. В кругу семьи она вела роскошный образ жизни. Жила она недалеко от университета, в Южном Кенсингтоне. Всегда носила часы для дайвинга, мужские, золотые с черным циферблатом. Ей нравилось думать, что они каким-то образом связывают ее с первыми акванавтами французского военно-морского флота. Принадлежность к женскому полу мало способствовала ее карьере. Гламур мог бы помочь. Если она шла на вечеринку, ее должны были замечать. Приходилось надевать платье с открытой спиной, брильянтовые серьги, старенькие итальянские туфли на плоском каблуке и брать с собой сумочку с африканскими мотивами.
Иногда бездна мучила ее. Контраст между происходящим на поверхности и происходящим в глубине только усиливал ее естественное стремление к переменам. Она лавировала между работой и саморазрушением. На одном мероприятии Королевского географического общества она заметила человека, которого однажды встречала в Цюрихе. Они ушли вдвоем. Таких встреч было много. Она ходила в ночные клубы в одиночестве. Во всем, что не касается математики, она постоянно нервничала и зависела от кого-то. Став профессором, она избавилась от этого или просто повзрослела. Перестала принимать стимуляторы. Встроила в свою жизнь переборки. Отделила друзей-по-работе от друзей-друзей. А любовники вообще оказались в другом отделении. Когда по воскресеньям она встречалась в Холланд-парке с племянницами и племянниками, к ней мог присоединиться кто угодно, лишь бы он был достаточно веселым. Только ему пришлось бы согласиться на чай, булочки и бесконечные аркады после этого. Но если собирались только взрослые, она закрывалась.
Том был единственным другом-по-работе, которого она познакомила с семьей. Братьям он понравился, и не только потому, что извинялся за привычку к видеоиграм. Его манера смеяться привлекала людей. Он был больной на всю голову и не скрывал свои недостатки. По стенам его кабинета были развешаны картинки с грудастыми черноволосыми девушками в стиле пинап, стоящими на коленях. Насколько она знала, у него никогда не было подружки. Если она говорила что-то двусмысленное, он краснел. Он вызывал у нее гораздо больше сестринских чувств, чем родные братья, вполне успешные в жизни. Он был какой-то немытый, склонный к депрессии, один из тех взрослых парней, в кармане у которых вечно валяется дайс из D&D[8]. Спортом он не занимался, за исключением поездок на велосипеде до работы – длинные волосы под шлемом слипались – и летних пеших походов вокруг ее горной хижины в Лигурии. Оттуда он возвращался похудевшим и не таким бледным. Она частенько приносила ему домой еду и вино. Он отвечал за пиво, марихуану и шоколад. Деньги на исследования добывала она, был у нее и такой талант, но публикации у них были совместные. У них очень похоже работали мозги, и они одновременно писали на одной доске разными маркерами. Их взгляды на роль познания совпадали: не будет преувеличением сказать, будто они ощущали себя на пороге прорыва, который навсегда изменит представление о масштабах жизни на земле.
