Но выжатых из ленинцев денег оказалось слишком мало. И тогда Сталин провел жестокую коллективизацию в деревне, убивая одним махом трех зайцев.
Во-первых, он через внешнюю торговлю мобилизует накопления деревни ради постройки промышленности. Во-вторых, силой укрупняет хозяйства, делает их товарными и обеспечивает промышленность сырьем, а города – продовольствием. В-третьих, он обеспечивает индустрию новыми рабочими руками. Да, все делается очень жестоко. Даже бесчеловечно. Но Сталин не оригинален: почти точно так же поступили со своей деревней англичане во время своей индустриализации шестнадцатого века. И вот что поразительно: и Англии, и в России в результате погиб один и тот же процент населения. Только в Англии доля эта составляла сотни тысяч жизней, а у нас – миллионы. Но у англичан были столетия, а у нас – считанные годы.
Во второй половине 1980-х и в 1990-е годы ХХ века стало модно рассуждать на тему: как можно было бы решить задачи, вставшие перед Советским Союзом на рубеже 1920-1930-х годов, если бы античеловек Сталин сменил свою суть, помудрел и применил гениальные идеи Ленина о кооперации, подкрепив их разработками Чаянова и его товарищей. Нам говорили о постепенно идущей снизу кооперировании экономики всей страны.
Тут же поминают Бухарина с его идеями невысоких темпов индустриализации и коллективизации, подкрепленными расчетами гениального русского экономиста Кондратьева, вошедшего в мировую историю экономической жизни своей идеей длинных технологических волн. Конечно, концепции постепенной индустриализации и медленное поэтапное развитие деревни через производственную и потребительскую кооперацию, были весьма гуманистичны, демократичны и научны. У них был только один недостаток – к концу 1920-х годов они были несбыточны. Крестьяне не хотели идти в кооператив – он был им просто не нужен. Для сильных он становился помехой, поскольку вел к слиянию со слабыми, к передаче слабым части прибылей, доходов. Слабые же пошли бы в кооперативы с удовольствием – вот только не с чем им было туда идти. Они могли объединяться с кулаками только в рамках найма, а никак не сотрудничества. Главное же – кооперация невозможна без механизации и химизации деревни, без последних достижений аграрной науки, без электрификации села, без перехода к качественно иным земледелию и животноводству.
Всего этого Советская Россия раннего периода дать селу не могла. У нее не было ни тракторов, ни удобрений, мало было электричества, топлива. А без этого кооперативы, как добровольные объединения сельских тружеников, никогда бы не состоялись. Некому было просто строить машины, выпускать химические удобрения, вырабатывать электроэнергию. Индустрии не было. А ввозить все это из-за границы – денег не хватало. Нам ведь нечего было продать на Запад. В России не находилось тогда чего-то такого, уникального, что развитые страны рвали бы с руками, отваливая за это марки, фунты стерлингов и доллары, соглашаясь продать русским необходимые машины и оборудование. Даже если предположить, что ленинцы-гауляйтеры договорились бы со своими хозяевами – все равно ничего не выходило. А коль скоро предложить для продажи на мировом рынке было нечего, то деревня не хотела делиться с городами не только своими накоплениями, но и своими продуктами, предпочитая все потреблять внутри себя. Поэтому уже в 1927 году, несмотря на весь НЭП, разразился дефицит еды в городах. Деревня больше не хотела кормить горожан, которые могли дать деревне только бумажные рубли, а не нужные деревне товары. В городах просто-напросто не было современной промышленности.
Село не просто тянуло страну назад, оно разлагало социум, разбивало единые хозяйства, какими они еще были в 1900-х годах, на десятки, а потом и сотни тысяч маленьких хуторов, каждый из которых жил обособленно. И сотни тысяч хуторов невозможно было собрать в страну. Такая Россия была либо обречена погибнуть в жесткой войне всех против всех, либо превратиться в супертоталитарное общество, управляемое заграницей, где рабы пашут на господина, сидящего за морями и океанами, где у рабов нет будущего, нет идеалов, нет надежд, а есть только малоэффективный, изматывающий душу и умерщвляющий тело труд.
Словом, коллективизации тогда альтернативы не было. Либо хозяйственный, а затем и политический крах страны – либо проведение такой же насильственной коллективизации, но в интересах Запада, в интересах международного капитала. Либо вообще тотальная война всех против всех. Война даже не гражданская, а цивилизационная –города против деревни. Война за хлеб, за право на жизнь. Со своими анненковыми, семеновыми и красновыми. Война, которая с неизбежностью закончилась бы гибелью гораздо большего числа людей, чем погибло при коллективизации. Россия могла превратиться в гигантское кладбище, в подобие полпотовской Кампучии-Камбоджи с почти начисто уничтоженными городами. Так что когда рядом с вами кто-то начнет завывать об убийстве Сталиным русского крестьянства и ужасах коллективизации, вспомните-ка этот расклад.
