Поэтому холодная война между мной и Сантино была явным преимуществом. Никто не заподозрит, что между нами что-то может быть.
Когда я вошла в квартиру, которую снял папа, сердце слегка подпрыгнуло. Она находилась недалеко от садов Трокадеро. Здесь имелся балкончик с железными перилами и цветочными горшками, с которого частично открывался вид на Эйфелеву башню. Пространство заполняли круглый металлический стол и два очень неудобных стула одинакового цвета.
Мне не терпелось позавтракать на балконе.
Это была квартира с двумя спальнями, высокими потолками и старыми деревянными полами. Интерьер представлял собой смесь нескольких старинных предметов в стиле модерн и современной французской мебели «Роше Бубуа».
Я была на седьмом небе от счастья.
Крепко обняла маму, совершенно потрясенная.
– Она идеальна!
– Мы с твоим отцом выбрали ее вместе.
– Как бы хотелось, чтобы папа сейчас был рядом.
– Мы скоро приедем к тебе в гости, Анна.
Что случится через несколько месяцев. Я закусила губу.
– Надеюсь, не произошло ничего серьезного, что вынудило папу остаться в Чикаго.
Отец был принципиальным и не оставлял своих людей решать проблемы в одиночку, если случилось что-то серьезное. Но он никогда не пропускал ни одного семейного праздника: ни дня рождения, ни Рождества, ни Пасхи. И я надеялась, что и этот раз не станет исключением.
Я взглянула через плечо на Сантино, который бездельничал на ярком диване.
С кислой миной он выглядел неуместно на красно-оранжево-желтой обивке. Сантино положил руки на спинку дивана «Роше Бубуа» и раздвинул ноги: типичный плохиш.
Мужчина взглянул на меня, выражение его лица было бесстрастным.
– Можешь выбрать комнату, – сказала я.
Он молча поднялся на ноги и осмотрел обе спальни. Даже его холодная отстраненность источала сексуальность.
Мама коснулась моего плеча, и я встретилась с ней взглядом.
– Я волнуюсь. Ты будешь совсем одна в Париже.
– У меня есть Сантино.
Мама поджала губы.
– Со взрослым мужчиной под одной крышей…
– Мам, теперь ты говоришь как бабуля.
Родительница отца была старомодной, и мама становилась такой же.
– Я беспокоюсь за тебя.
– Я справлюсь. Раньше я уже оставалась наедине с Сантино, и он послушный ворчун. Тебе правда не надо переживать, что я погружусь в развлечения с головой. Поверь мне, телохранитель обломает мне любое удовольствие.
Мама довольно засмеялась.
– Твоему отцу это явно понравится.
– Уверена, он разговаривал с Сантино перед отлетом из Чикаго.
– Конечно.
Я покачала головой.
Сантино вышел из спальни, что находилась слева и ближе к входной двери.
– Я выбрал.
Я направилась в соседнюю спальню. Из окна не открывался вид на Эйфелеву башню, как в гостиной. Но можно было любоваться фасадом дома через дорогу. В итоге мне комната понравилась именно за уют.
И вдруг меня осенило:
– Где ванная?
– В старых зданиях Европы ванные – нечастое явление. Есть только душевая кабина.
Сантино будет в бешенстве. Да и меня не особо привлекала идея разделять с ним общую душевую. У нас с Сантино – не тот уровень отношений, когда мне хотелось бы, чтобы он знал все об особенностях моего организма.
Однако душевая предоставляла множество возможностей для «случайных» проявлений наготы.
От мысли застать Сантино стоящего под струями воды я ощутила истому, а по телу пробежалась приятная дрожь.
Мы с мамой разделили мою двуспальную кровать на ту неделю, которую она собиралась провести в Париже. У меня оставалось еще три недели до начала первых вводных курсов, что было идеально, чтобы акклиматизироваться и привыкнуть к разговорному французскому. Я немного его подзабыла.
Я наслаждалась днями, проведенными с мамой. С тех пор как родилась Беа, нам редко удавалось побыть вдвоем, поэтому совместный шопинг на Елисейских Полях и осмотр достопримечательностей Парижа оказались прекрасной возможностью. Сантино ходил за нами по пятам, предоставив пространство, но внимательно следил за нами. И я очень ценила моменты, которые подарили мне ощущение «нормальности».
Я даже чувствовала себя свободнее, чем в Чикаго. В Париже нас никто не знал, а Сантино так осторожно наблюдал, что никто бы и не предположил, что нас охраняют.
В наш последний вечер перед возвращением мамы в Чикаго мы устроились на кровати и, прислонившись к изголовью, долго разговаривали.
Я положила голову маме на плечо, впитывая родной успокаивающий аромат.
– Ты когда-нибудь скучала по тем дням, когда была моложе и еще не стала женой дона? Всеобщее внимание всегда приковано к тебе.
Мама ответила не сразу.
– Еще до того как я вышла замуж за твоего отца, меня осуждали. Люди сплетничали обо мне, а все дело было в той давней истории: ведь я была замужем. Но, разумеется, фамилия Кавалларо накладывает определенные обязательства. Думаю, поддержка твоего папы помогла мне выдержать критику окружающих. Я понимала, что он мне помогает, а наедине с ним могла быть собой, не боясь никаких осуждений. Семья дала мне, если так можно выразиться, подушку безопасности, на которую я могу упасть.
Я кивнула, размышляя о нашей семье именно в таком ключе.
– Надеюсь, Клиффорд меня поддержит.
Мама взяла меня за руку.
