Бродячий певец, вернувшийся после семи лет странствий в родное королевство, обнаруживает, что его соотечественники странно изменились. Крестьяне уже не рады путникам как долгожданным гостям, торговцы спешат обогатиться, не думая о тех, кого разоряют, по дорогам бредут толпы нищих… По лесам рыщет зловещий Оборотень — главный герой сказок нового времени. Неспокойно и в королевских покоях. Трон, освободившийся после смерти старого короля, захвачен одним из придворных, однако закулисным «серым кардиналом» становится некий Магистр. Противостоять ему готовы только Менестрель, способный песнями разбудить людские сердца, бродячие актеры, показывающие в пьесах настоящую доблесть и настоящих героев, да юная королева с ее избранником — лесным охотником, достойным стать настоящим королем.В тексте романа использованы стихи петербургских поэтов Екатерины Ачиловой и Ольги Мареичевой.
…Именем дороги пройденной,
Это время — мое.
Избитая максима: двадцатый век сделал настоящее непостижимым, а прошлое — непредсказуемым. Тем более что и то и другое — лишь на первый взгляд. Но справедливая, поскольку мы этим самым первым взглядом чаще всего и ограничиваемся, руководствуясь, очевидно, другим тезисом, согласно которому первое впечатление — самое верное. Подозреваю, что именно в поисках выхода из этого противоречия литература и родила — заметьте, в том же XX столетии — квазиисторический (он же параисторический) жанр, отменным образчиком которого является роман, который вы держите сейчас в руках.
А противоречие-то и впрямь острое.
Мир усложнился до невероятия, утратил былую (пусть тоже обманчивую) прозрачность и ясность; разобраться в напластованиях его, казалось бы, взаимоисключающих реальностей и клубке пронизывающих его взаимосвязей представляется делом бесперспективным и безнадежным. Правда, литература и тут придумала некое противоядие или, точнее, подобие прививки. Прекрасный петербуржский писатель Лев Васильевич Успенский не раз говорил, что его поколению гимназистов, вброшенных историей в кровавую круговерть Первой мировой, российских революций и прочих катаклизмов, эту прививку сделал своими романами Герберт Уэллс, ставший для них «поводырем по неведомому». Но прививка — она ведь не для всех годится: у кого-то аллергическую реакцию вызывает, у другого не срабатывает, третий попросту ее не делает. Да и вообще, панацеи пока еще никто не сыскал.
Но что настоящее! С прошлым, которое, казалось бы, уже отлилось в свои бронзовые формы раз и навсегда, происходят метаморфозы, прямо скажем, фантастические. Отчасти повинно в этом позитивное знание, развитие науки, благодаря которому за последние сто лет о былых тысячелетиях стало известно куда больше, чем за несколько предшествовавших веков. Но это процесс, так сказать, естественный. А с ним соседствует и противоестественный, антинаучные интеллектуальные спекуляции в духе почетного академика Морозова, академика Фоменко и иже с ними. Колеблется ведь почва под ногами, когда тебя убеждают, что Древний Рим выдумали иезуиты с масонами; маршал Сталин вошел в китайскую историю под именем Цинь Шихуан-ди; египетские пирамиды строили из бетона, как Эмпайр-Стейт билдинг; а Великую Китайскую стену возвели по указанию великого же кормчего. Ну как тут знать историю? И как писать исторический роман в духе Вальтера Скотта, Георга Эберса или даже горячо любимого мною Александра Дюма-отца? Вот и приходит на смену добрая старая сказка — в некотором царстве, в некотором государстве, за горами, за морями, за дремучими лесами жил некогда… (Притом, смею напомнить, сказка-то хоть и быль, да в ней всегда, как известно, намек, коим и живет испокон веков вся изящная словесность.) Не зря же обильное и плодовитое в XIX веке племя исторических романистов в следующем столетии прозябало, скудело и чахло, тогда как на литературную арену обильными потоками вливались орды творцов альтернативной и квазиистории. Последнее, замечу, само по себе никоим образом не плохо — если, конечно, не вытесняет, а дополняет.
Появляется мир в себе. От нашего изолированный, самодостаточный, управляемый собственными законами. Но главное — логически понятный, даже если в нем махрово цветет колдовство, маги воюют с богами, а монархи управляют демократичнейшим образом, являя образец светлой мудрости и политкорректности. Это не Уэллсова прививка, это передышка на пути, захватывающая история, рассказанная у бивачного костра. Впрочем, не торопитесь обвинять всех этих авторов вкупе с их читателями в эскапизме (если в нем, конечно, стоит обвинять). На поверку и тут все не так-то просто. Подтверждением чему служит и «Пой, Менестрель!» Максима Огнева.
Но прежде чем перейти к нему, позволю себе маленькое отступление.
Предисловие — жанр коварный. С одной стороны, надо поговорить о произведении, коему оно предпосылается, но с другой — нельзя наперед ничего раскрывать, дабы не испортить почтенному читателю предстоящего удовольствия. Пат. И обычно приходится говорить либо об авторе, либо о жанре вообще. Но сегодняшняя задачка и того сложнее, ибо об авторе сказать ровным счетом нечего. Он вынырнул из небытия — судя по тексту, готовый, сложившийся автор, но до сих пор о нем никто слыхом не слыхивал. Этакий новоявленный Бруно Травен. И, как некогда о Травене, о нем можно лишь гадать, отыскивая в романе явные и неявные намеки на личность, круг знаний, интересы и характер писателя — чистый детектив.
