— Нет, но в «Радио-Сити»[50] побывали. Вот там можно жить. Мы были на шоу в мюзик-холле, и, представляешь, Джин-Луиза, на сцену вышла настоящая лошадь.
Джин-Луиза сказала, что представляет.
— Мы с Флетчером так рады были вернуться домой. Я вот, ей-богу, в толк не возьму, как ты там живешь. За две недели в Нью-Йорке мы потратили больше, чем здесь за полгода. Флетчер говорил — не понимаю, зачем люди там селятся, если тут можно гораздо дешевле завести себе дом с садом.
А я тебе объясню, зачем. В Нью-Йорке ты сам себе хозяин. Захотел — пошел на Манхэттен и в милом сердцу одиночестве вкусил всех его прелестей, захотел — к черту пошел.
— Ну, как тебе сказать, — ответила она вслух. — Привыкать трудно и долго. Я ненавидела Нью-Йорк два года. Он вгонял меня в столбняк день за днем, пока однажды в автобусе кто-то не толкнул меня, а я не пихнула его в ответ. Пихнула — и поняла, что стала частью этого города.
— Да уж, что-что, а толкаться они большие мастера. Совершенно не умеют себя вести.
— Умеют, Клодин. Просто у них другие манеры. Дядька, который толкнул меня в автобусе, ожидал, что я толкну его в ответ. Так полагалось — это просто игра такая. Нигде не найдешь людей лучше, чем в Нью-Йорке.
Клодин поджала губы:
— Ну, знаешь, мне бы не хотелось жить среди всех этих итальянцев и пуэрториканцев. В аптеке как-то раз я оглянулась — смотрю, какая-то негритянка сидит рядом со мной — просто
— Она как-нибудь задела тебя словом или локтем?
— Да нет. Я сейчас же поднялась и ушла.
— Знаешь, — задушевно сказала Джин-Луиза, — там, в Нью-Йорке, любому человеку свободно.
Клодин пожала плечами:
— Вот я и не понимаю, как ты с ними уживаешься.
— Тут дело в том, что ты их не замечаешь. Работаешь с ними бок о бок, ешь, едешь в автобусе, но ты их не замечаешь, пока сама не захочешь. Я не сознаю, что в автобусе рядом со мной сидит здоровенный толстый негр, пока мне не надо выходить. Просто не замечаешь.
— Ну, я-то очень даже замечала. А ты, наверно, слепая.
Верно, я слепая. Я жила с закрытыми глазами. Мне и в голову не приходило заглядывать человеку в душу — я смотрела только в лицо. Вчера в церкви сказали: «Пойди поставь сторожа». Ко мне тоже надо сторожа приставить. Сторожа и поводыря, чтобы водил меня и каждый час сообщал, что видит.
Чтобы говорил мне: это вот человек сказал словами, а это — имел в виду, чтобы провел черту посередине и показал — вот здесь эта справедливость, а вон там — та, а потом объяснил, в чем разница. Чтобы вышел и во всеуслышание объявил: нельзя двадцать шесть лет подряд человека разыгрывать, даже если выходит очень смешно.
— Тетя, — сказала Джин-Луиза, когда они убрали следы утреннего опустошения. — Если тебе не нужна машина, я бы, пожалуй, съездила к дяде Джеку.
— Мне нужно только поспать. А пообедать не хочешь?
— Нет, спасибо. Дядя Джек даст мне сэндвич какой-нибудь.
— Особо не рассчитывай. Он с каждым днем ест все меньше.
Она остановила машину на въезде, поднялась по крутым ступенькам крыльца, постучалась и вошла, распевая дурашливо:
Дом был невелик, но с огромным холлом. Некогда это был крытый переход между двумя флигелями, но потом доктор Финч замуровал его и поставил вдоль всех стен книжные шкафы.
— Я слышу тебя, невоспитанная девчонка! — донесся его голос откуда-то из глубины. — Я на кухне.
Джин-Луиза миновала холл, открыла дверь и оказалась там, где раньше была задняя открытая веранда. Ныне она слегка напоминала кабинет, как и почти все комнаты в этом доме. Джин-Луиза никогда еще не видела, чтобы оболочка так полно соответствовала содержимому. Военная опрятность и чистота, которую поддерживал в своем жилище дядюшка, уживались с чудовищным беспорядком, ибо стоило доктору Финчу присесть где-нибудь, как вокруг вырастали груды книг, а поскольку он имел обыкновение присаживаться, где заблагорассудится, эти книжные залежи копились в самых неожиданных местах, доводя до исступления приходящую прислугу. Дядюшка не позволял до них дотрагиваться, но при этом требовал идеальной чистоты, так что бедной женщине приходилось пылесосить, мыть и протирать вокруг них. Одна несчастная, вероятно, от таких требований потеряв голову, выдернула закладку из толстого тома Таквелловых «Воспоминаний об Оксфорде», а дядюшка, в свою очередь потеряв место, на котором остановился, едва не побил ее щеткой.
Дядюшка возник в дверях, и Джин-Луиза подумала, что моды приходят и моды уходят, а его — и Аттикусовы — жилеты пребудут вечно. Мистер Финч был без пиджака, а на руках держал свою старую кошку Розу Эйлмер.
— Что, вчера опять в реке купалась? — Он пристально взглянул на нее. — Ну-ка, покажи язык.
Джин-Луиза высунула язык, и доктор Финч, поместив кошку на сгиб правого локтя, нашарил в кармане складные очки-половинки, расправил их и нацепил на нос.
