Слезы потекли непроизвольно, будто кто-то открыл шлюз. Они текли и текли, хотя моё лицо оставалось неподвижным. Я просто стояла рядом, невесомо гладя любимого по твёрдым пальцам, а мокрые дорожки давно уже образовали маленькие солёные озера на моей груди.
— Лёвушка…
Александра
— Сейчас беспокоиться не о чем. Состояние после операции стабильное, мы извлекли из его тела около двадцати осколков. В основном поражена правая сторона тела — нога, рука, бок и голова. Поскольку многие поражающие элементы проникли глубоко, мы проводили операцию под общим наркозом, а не местным. Самую большую опасность представляет металлическая игла, извлеченная из глаза. Практически все остальные не оставят даже шрамов, за исключением трех-четырёх рваных ран, но и они при должном лечении скоро заживут. Сейчас он ещё находится под действием успокоительного, также я назначил антибиотики и противостолбнячную сыворотку, поскольку почти все элементы, что мы извлекли были металлическими…
Врач ещё долго говорил, а я всё так же держала Льва за вялую руку и не отрывала взгляда от его мертвенного лица. Но я слышала каждое слово. Двадцать осколков, один из которых воткнулся в глаз, чудом не попав в зрачок! Порваное правое ухо! Порезы по всему телу! Мой милый… Как же тебе было больно…
— … Он родился в рубашке, если можно так сказать, — врач развёл руками, — не каждому удаётся остаться живым после взрыва. Полиция тоже была тут, но её взял на себя второй пострадавший…
— Кто это? — Я слегка повернула голову, но так же смотрела на любимого. — Второй пострадавший.
— Это Андрей Вяземский, заместитель, — тихо предположил Юрий.
— Да, их привезли вместе, — подтвердил хирург, что-то листая в своём планшете, — но там случай лёгкий, ушиб плеча, видимо впечатало волной в стену или что-то подобное, и поверхностые порезы. Мы его обработали и отпустили, а там как раз подъехали полицейские и раз тут всё равно пока пострадавший был без сознания, они увезли вашего знакомого с собой на место происшествия, как говорится, — хохотнул врач, — по горячим следам…
— Фёдор Михайлович, когда Лев должен очнуться? — Я всё гладила и гладила холодные руки, пыталась даже согреть дыханием, пока врач не сказал мне, что это последствие от потери крови и из-за наркоза.
— Он сейчас на успокоительном. В течении нескольких часов очнется, — подошёл он к кровати, внимательно осматривая показания приборов и самого Льва, — но он останется в институте пока не пройдёт последовательное лечение и скорее всего операцию на глаз. Не надо так пугаться, — кинул он на меня взгляд, когда я прижала руку ко рту, чудом не разревевшись, — тут проникающая травма глаза, то есть повреждение с нарушением целостности глазных оболочек, а так как в нашем случае ранящий предмет был очень острый и незначительных размеров, то по моему опыту довольно быстро наступает склеивание и достаточная адаптация краев раны, передняя камера восстанавливается и у пятидесяти процентов больных зрение восстанавливается практически полностью. Наша задача исключить одно из тяжелых осложнений — воспаление второго здорового глаза, так называемая симпатическая офтальмия. Не беспокойтесь, он в надёжных руках.
— Спасибо, — прошептала я в спину уходящему врачу. Юрий вышел за ним следом, а Рита подошла тихонько ко мне и обняла меня сзади, делясь своё теплом. — Как думаешь, Рит, он меня сейчас слышит?
— Думаю, нет, но, возможно, именно твой голос вернёт его обратно гораздо быстрее, чем ты думаешь, — она положила острый подбородок мне на плечо, — порой именно вот таким матёрым волкам нужна ласка намного больше, чем кому-то другому.
Дверь за нашими спинами открылась и закрылась.
— Я договорился, кто-то один может оставаться в палате на…
— Я! Я останусь!
— Да, я так и подумал, — Юрий успокаивающе поднял ладони вверх. — Сейчас принесут кресло специально для родных, у него ножки выдвигаются, можно будет отдохнуть.
— Я не хочу, я не устала.
— И всё таки кресло принесут. А потом мы с Ритой съездим за твоими вещами и… — мужчина выразительно посмотрел на мои босые ступни в бахилах, — …обувью.
Я даже не покраснела. Такое ощущение, что с того момента, как я сняла туфли в салоне его машины, прошло много дней и всё это показалось мне таким глупым. Какое мне дело что думают другие? Мне всё равно.
В дверь палаты постучались и вошёл крепкий медбрат, волоча за собой то самое кресло. Я показала, чтобы его поставили поближе ко Льву.
— Оно на колёсах, если будет мешать, просто отодвиньте его к стене, — пробасил он и попрощавшись вышел.
Рита с Юрием давно уехали, а я всё сидела рядом и думала, думала, думала… Иногда картинки одна ужаснее другой проносились в голове, но я упорно гнала их на хрен и заменяла их на позитивные: вот Лев открывает незабинтованный глаз, видит меня и говорит, что всё в порядке, а вот мы выписываемся и он такой же как и раньше красивый, и, наконец, вот мы дома, и я его обнимаю и никуда не отпускаю больше.
— Родной мой. Любимый. Самый лучший. Я с тобой, слышишь? Я рядом. И всегда буду.