На полдороги меня вдруг оглушила внезапно обрушившаяся, непонятная и удивительно лишняя сейчас тишина. Сирена смолкла. Я поморщилась, тряхнула головой, пытаясь развеять звон в ушах, и продолжила свой путь. Фаустус, как оказалось, уже оплатил ущерб и теперь ждал, пока продавщица постарше запихнёт разорванное платье в какой-то странный чёрный мешок на «молнии», похоже, являвшийся чехлом. У китайского ширпотреба и такое есть? Вау. Прогрессирует рынок очумелых ручек!
Получив платье, демон, под аккомпанемент ругательств девушки-куклы, развернулся и зашагал ко мне.
— Проблем не будет? — хмуро спросила я у него, когда мы поравнялись.
— Нет, госпожа, всё улажено, — покачал головой Фаустус, и я скомандовала:
— На выход. Все на выход.
Уверена, мой зов донесся до каждого паранормального существа в магазине, на то они и не люди. Сама же я поспешила к двери, стараясь не поскользнуться на сером глянце, и вскоре уже вдыхала грязный, пропитанный ароматами выхлопов и гниющего мусора, воздух. Но, по крайней мере, здесь не было ни скользкого пола, ни злющих продавцов, а потому я наконец смогла вздохнуть свободно.
Спустившись по ступенькам с небольшого крыльца и почувствовав под ногами твёрдую землю, я вдруг осознала, что руки начали мелко дрожать. Сердце закололо. Накатила та самая пресловутая паника, от которой я сумела абстрагироваться в магазине. Взгляд заволокло алым. К горлу подступила тошнота. Руки непроизвольно сжались, впиваясь ногтями в недавно оставленные ими же раны. Злость, ненависть, ярость и желание разорвать на клочки идиотов, устроивших весь этот цирк, захлёстывали сознание багровыми волнами. Хотелось кричать. Выть. Ударить кого-нибудь. Но я молчала.
Где-то вдалеке, словно в иной реальности, переговаривались пешеходы, сигналили автомобили, шумел ветер. А в моих ушах буйным цветом разрастался комок ваты, стиравший звуки и превращавший окружающую реальность в иллюзорную дымку. Колени подогнулись. Я прикусила губу. Боль отрезвила. Этого всего просто нет и не было, слышишь, Инна? А в следующую секунду за спиной раздался голос Клода, тихо поинтересовавшегося:
— Госпожа, Вы в порядке?
Чего? В порядке?.. Да, блин! Я охренеть в каком порядке! Идиот непуганный!
Я резко развернулась и зашипела, не хуже кобры, на всю толпу аномалий, вывалившуюся на грязное крыльцо:
— Ага! Я в норме! В такой норме, что прям вообще! Чего вы приперлись, уроды долбанные?! Какого чёрта вам в вашем Аду веселья не хватало?! Идиоты! Вам плевать на жизни людей — вы убиваете, не моргнув! А знаете, что такое видеть, как вокруг умирают люди, и не иметь возможности помочь?! Вам же на всех плевать! Кроме себя! Лишь бы поржать, лишь бы душу сожрать! Ненавижу! Уроды моральные! Чтоб вас всех!..
По ладоням скользнуло что-то теплое и сорвалось вниз. Я стиснула зубы. Грелль начал было возмущаться, но коснувшееся его подбородка лезвие секатора заставило жнеца прикусить язык.
— Ненавижу, — четко сказала я. А в следующую минуту ноги уже сами собой несли меня прочь от всей этой безразличной толпы.
Видеть никого не хотелось, слышать — тоже, а потому я бежала, не разбирая дороги, туда, где всегда можно было расслабиться в одиночестве и привести нервы в порядок. Тело двигалось на автомате, разум затопляли алые сполохи, а ладоням было дико жарко. Завернув за школу из грязно-жёлтого облицовочного кирпича, я оказалась в небольшом зелёном насаждении. Парком назвать это место язык не поворачивался, но пара десятков деревьев давали неплохую тень, а горы мусора и дурная слава этого места — тишину и одиночество. Завидев вдалеке упавший ещё весной, но так и не убранный ствол берёзы, я подбежала к нему и с разбега пнула сухую ветку. Ветка откололась и с тихим всхлипом рухнула на землю. Хотелось крушить, ломать, громить всё, что попадется под руку, но я лишь сшибла ногой ещё одну ветку, а затем без сил рухнула на ствол. Сидя почти у самой земли на засохшем дереве, касаясь пальцами бело-чёрной потрескавшейся коры, я вдруг почувствовала острое безразличие. Ко всему. Ведь ничего этого на самом деле просто нет, не так ли? Накатили апатия и сонливость. Захотелось лечь прямо на землю и спать, спать, спать… Лет двести. Пока не выветрятся из головы все лишние, ненужные, бесполезные воспоминания. Но вместо этого я смотрела на серое безоблачное небо, проплешинами видневшееся между усыпанными сочной листвой ветвями, и думала о том, что смерть — это не страшно. Страшно твоё бессилие перед ней.
