Теперь и она занервничала, что показалось нехорошим знаком. Наверное, нужно было засмеяться на ту корову. Я не видела Лейлу двенадцать лет, но по-прежнему боялась некоторых ее реакций. Словно я когда-то в детстве переболела почти летальным вирусом, который сейчас возвращался. Я не могла защититься от этого жалкого страха – что она меня бросит, что поймет мою истинную природу и передумает. Первая неделя в школе, скажу что-нибудь глупое – и она сядет рядом с кем-то другим. Вся жизнь будет другой. И по-прежнему боялась. Даже тогда в машине, когда она действовала мне на нервы, так же как и все бывшие Лейлы, и вместе с тем пугала, как совершенно чужой человек, от которого неизвестно чего можно ждать. Кто была та женщина в автомобиле рядом со мной? Кто была я? Или, может быть, это были мы? Настоящие мы, если такие существуют – тихие призраки в густой темноте, а все остальное было кукольным спектаклем.
«Когда ты последний раз была в Боснии?» – спросила она меня. Голос был более глубоким, будто бы она подыскивала достаточно простые слова, чтобы объяснить мне какую-то великую истину.
«Раньше… Не знаю. Не помню. Давно», – сказала я. Я не хотела признаваться, что считала годы.
«О’кей, но хотя бы примерно…»
«Как это связано с часами в машине?»
Она достала из сумки маленькую «Моторолу». Разумеется, подумала я, у нее все еще раскладной телефон с большой кнопкой, для пенсионеров. Дико круто. Мы все дураки со своей тачскрин-техникой.
«Не помню даже, когда я в последний раз видела такой телефон», – сказала я и улыбнулась. Она опять закатила глаза. На этот раз настолько явно, что я на мгновение почувствовала себя так же, как бестолковый папа какой-нибудь крутой девочки-тинейджера.
«Ты права, часы врут», – сказала она, поморщившись.
«Разумеется, я права».
Она открыла «Моторолу» и показала мне маленький зеленый экран: «Трех еще нет – 14 и 58».
Я затормозила так резко, что телефон выпал у нее из руки.
Она засмеялась.
«Лейла, не валяй дурака. Который час?»
«Какого хера, Сара? Успокойся».
«Лейла. Сколько времени?»
Она проверила макияж в зеркале заднего вида и сказала: «Я сейчас вспомнила учительницу сербского, которая нас заставляла говорить
Лейла улыбнулась и принялась тюкать кнопки в своей допотопной «Мотороле», как будто так и надо. Я подумала, что она не в своем уме, я должна была это предположить еще в Дублине, когда она позвонила. У Лейлы психические отклонения. А я дура, которая везет ее в машине в полной темноте.
Я отстегнула ремень и стала рыться в сумке, пока не нашла свой телефон. Он-то, во всяком случае, был
Так я думала, пока не увидела, что она была, как всегда, права. Сейчас три часа дня. Даже в моем
«Велкам бэк», – тихо сказала Лейла. Поняла мой ужас. Ее глаза, пусть и под фальшивой синевой контактных линз, были чем-то, что я могла узнать. Она вернула мне ту Лейлу, которая жила в моей голове, которой мне не хватало и которая после всего этого цирка увидела, что теперь уже хватит, что она нужна мне нормальной, понимающей мои страхи. Должно быть, она поняла, что я действительно потеряна, что я не притворялась. Что я забыла все: ее и Армина, Боснию. Эту темноту.
«Но в Мостаре…» – сказала я умоляюще. Нас обогнала машина и несколько раз посигналила. Водитель показал мне средний палец.
«Чем ближе к морю, тем меньше, – сказала Лейла, – поэтому я и уехала туда. Внутри хуже всего. Не видишь пальца перед носом».
«Сара, – сказала она осторожно. – Надо ехать, люди нам гудят».
«Сейчас, секунду».
