Она не знает, что Армин в Вене, подумала я. И перестала жевать. Я хотела что-нибудь ей сказать, но не могла, этим бы я себя выдала. Я должна быть такой же, как одна из уток на полке, без языка. Но во мне что-то прыгнуло, как испуганный заяц из куста посреди моей грудной клетки. Армин в Вене. Поэтому я здесь, сижу и ем сырницу госпожи Кнежевич. Потому что
«Это же известно… Они об этом не хотят говорить. Но всем известно, кто в ту зиму захватил этих несчастных ребят», – продолжила госпожа Кнежевич, теперь полностью погрузившись в свои мысли, а я лишь присутствовала при ее личном ритуале, в ходе которого некоторые мантры должны быть повторены снова и снова, кто бы ни слушал. Каждое слово било по моей голове, словно вместо слов она бросала в меня фотографии и керамических уток.
«Вот и я», – сказала Лейла и вернулась на диван, сев рядом со мной, прервав госпожу Кнежевич в ее ритуальном плаче.
«Ты слышала, – сказала я тихо на чужом языке, – она не знает, что…»
«Что?»
«Что… он в Вене».
«А она… у нее все в порядке? С головой?» – спросила вдруг госпожа Кнежевич, показывая на меня подбородком, шепотом, морщась скорее из-за неловкости, которую сама же и создала таким вопросом, чем от страха, что я вдруг ее пойму. Моя тупость оказалась убедительной.
«У меня не все в порядке с головой – я дружу с Лейлой Бегич, а это означает, что я полная идиотка», – сказала я по-английски с улыбкой.
Лейла засмеялась между двумя кусками пирога.
«Да, с Сарой все в порядке. Она не сумасшедшая… Совершенно. Если вы это имели в виду».
«Должно быть, сумасшедшая, раз сюда приехала, – заметила госпожа Кнежевич и взяла пустую тарелку из моих рук. – Будь у меня дом где-нибудь там, никогда бы сюда не вернулась. Хооочееешь ееещооо? Один кусок? Ооодииин?» – спросила она меня громко, показывая пальцем на кусок Лейлы. Я покачала головой. Я хотела только найти какую-нибудь кровать и заснуть. И послать сообщение Майклу, что я жива.
«Спать мы здесь останемся?» – спросила я Лейлу по-английски.
«Рано еще спать».
«На улице темнотища», – сказала я.
«И что теперь? Мы что, обязательно должны спать, когда темно? Сколько тебе лет?»
«Больше, чем тебе», – ответила я холодно.
Английский у нее стал гораздо лучше, чем когда-то. Ходила на курсы? Путешествовала? И эта ракетка в машине. Начала играть в теннис и учить английский. Кто эта женщина? Чья сестра? В чьем доме?
«Кроме того, – добавила она, – я хочу посмотреть катакомбы».
«Сейчас? В это время?»
«Не становись старухой, еще и пяти нет…»
Катакомбы. Зловещее название для зловещего домика, который стоит над дырой в земле. И вся эта темнота, снаружи и внутри. Казалось, все, кроме меня, считают ее совершенно нормальной и что я та, у кого не все дома.
Мы заплатили какой-то девочке на улице. Она нам ничего не сказала, только положила наши монеты одну на другую. Низенькая башня из металла. Лейла шла первой, я за ней. Из утробы земли доносился смех какого-то ребенка.
«Мы не одни», – наконец-то сказала она на нашем языке, уверенная, что мы далеко от ее
«Давай, Михайло! Пошли!» – послышался женский голос над нами. Затем – опять детский смех, искренний, но неуместный. Он отдавался эхом глубоко среди камней, отскакивал от стен. В могилах не смеются, подумала я. В тот же момент из подземелья выскочил громкоголосый крикун – не ребенок, а какая-то гиена, – пронесся мимо нас и исчез на поверхности. Больше мы его не видели. Остались одни.
«Говорят, что когда-то существовал потайной проход», – сказала мне Лейла, та самая Лейла, которая больше двадцати лет назад вызывала духов на дне рождения. Я подумала, как ей, должно быть, холодно в этих девчачьих шортах. Но ничего не сказала. Ее всегда нервировало, если другие о ней заботились, тем самым хотя бы на миг давая понять, что она жертва в каком угодно смысле слова.
Она шла от одной ямы к другой, внимательно рассматривая шрамы на стенах.
