Пойми и прости полностью

Констанция покраснела, а я просто опустила взгляд. Подруга по-прежнему мешала кофе, добавляя сливки. Я почувствовала, как моя шея, как всегда, краснеет.

– Ого, – сказала Эми в ответ на наше молчание. – Это значит, что вы обе влюбились. Боже, точно! Вы не шутите? Вы ведь не шутите, правда?

– Возможно, влюбляюсь, – сказала Констанция, смягчив голос. – Возможно. Слишком рано делать выводы. Но он мне очень нравится. Ужасно нравится.

Она закончила приготовление своего кофе и поднесла чашку к губам. Ее глаза радостно сияли. Она была счастлива и влюблена или, как она сказала, почти влюблена, и это было видно.

– В конце концов ты окажешься на овцеферме в Австралии, и я не переживу этого ужаса! – завизжала Эми, выпучив глаза. – Крошка Шейла. Как романтично! Как нелепо и романтично! Как они их называют? Не сельскохозяйственная… ферма. Овцеводческая ферма, правильно?

– Понятия не имею, – сказала Констанция.

– Еще как имеешь, маленькая врушка. Ты наверняка уже размечталась. Ветер раздувает твои волосы, вокруг – кенгуру, красные пески, овцы, а на вас надеты белые скатерти. Верно, Хезер?

– Ну кто, как не Констанция? – согласилась я.

– А ты… ничуть не лучше. Джек, Джек, дровосек! Ладно, значит, нам понадобится два платья для подружек невесты, если только вы не решите пожениться в одно время… Совместная свадьба, двойная свадьба! Вот как мы поступим. Отличный способ сэкономить деньги. А теперь скажите мне, почему я должна быть подружкой невесты? Вечно я – подружка и ни разу не невеста!

– Возможно, ты немного торопишься. Джеку такой вариант может не понравиться. Докладываю последние новости.

– Разве? – спросила Эми, игриво взглянув на Констанцию.

– Он ненавидит условности. Или, по крайней мере, так думает. Стремится быть таким. Он раскритиковал мои планы насчет работы в Банке Америки. Говорит, что офисные работники не умеют жить и любить мир.

– Ой, это лишь слова. Он просто позерствует, – сказала Констанция. – Он без ума от тебя. Все это видят.

– Он может быть добрым и искренним, а через минуту уже ораторствовать на тему того, как нужно жить. Лови момент, ищи приключений, не думай о завтрашнем дне…

– Ты и правда влюбилась, – сказала Эми и засмеялась. – Тебе было бы плевать на его слова, если бы он не вызывал у тебя эрекцию.

– Девчачью эрекцию, – поправила я.

– Еще рано всерьез думать об этом, – сказала Констанция, пытаясь защитить меня. – Мы просто веселимся.

– Вы, девчонки, бросаетесь в омут с головой, – сказала Эми. – Ох вы и шлюшки.

Это было мило и смешно, но где-то в душе я понимала, что Эми слишком старается. Она тоже это понимала, но должна была продолжать. Все остальное – звонки от мамы с папой, поездки в консульство и позорное возвращение домой раньше времени – лежало на поверхности. Она, как и мы, знала это, но мы должны были притвориться храбрыми и сильными.

Мы допили кофе и съели круассаны с ярко-красным джемом. В один момент Констанция соскользнула с постели и открыла шторы и окна – в комнату ворвался легкий ветерок. Ветер игриво приподнимал прозрачные белые занавески, и, наверное, мы все подумали об одном: именно эту Европу, именно это двухстворчатое окно, именно эти занавески, колышущиеся в полуденном бризе, стоит увидеть и запомнить навсегда.

Когда телефон снова зазвонил откуда-то издалека, мы знали, что это мама Эми, или консул, или кто-то другой, но точно насчет документов. Магия покинула нас, и мы убрали поднос с постели, смели крошки, и Констанция, набрав полную ложку джема, положила ее в рот, словно отчаянно пытаясь запомнить этот момент. Под мягкое колыхание штор начался новый день.

– Дело в свете, верно? – спросил Джек.

Мы не покидали Амстердам. Мы не могли оставить Эми одну, пока она не уладит проблемы с документами или не примет окончательное решение ехать домой. Кроме того, мы не хотели уезжать от Джека и Рафа. Мы стояли перед «Молочницей» Яна Вермеера. Это казалось таким странным – наконец видеть оригинал картины, которую раньше приходилось наблюдать лишь в школьных учебниках. И вот он, скромный портрет кухарки, опорожняющей кувшин в миску. Свет – мягкий, утренний – освещает стол справа, словно наполняя кухню спокойствием. В небольшом буклете, который мне дали на входе в Рейксмюсеум[5], я прочла, что большинство художественных критиков считают, что Вермеер использовал камеру-обскуру, чтобы запечатлеть кухарку и точно определить угол падения света на содержимое картины. Можно заметить блики света на фартуке кухарки, а также на ободке кувшина. Но Вермеер даже превзошел камеру-обскуру и все остальное, чтобы воссоздать атмосферу тихого домашнего уюта. Дело было в свете, как Джек и сказал, и я зачарованно любовалась картиной. Из всех произведений искусства, увиденных мной в Европе, эта картина пока что была моей любимой.

– Увидев «Мону Лизу» в Париже, – сказала я, – я не испытала ничего особенного. Но это…

К моему горлу подступил ком.

– Да, – сказал Джек.

– Совсем как живая, словно сидит в соседней комнате. И этот свет, он словно ждет, чтобы его заметили.

– Да. Я тоже так вижу.