Одним из смешных и нелепых моментов свадьбы — все было великолепно, все было прекрасно благодаря Констанции, но все же это свадьба, на которой много вина, — было умение Ксавьера говорить на «овечьем языке». Видимо, это было популярно в Австралии, хотя я не слышала ничего подобного от Рафа. Суть в том, чтобы говорить, заикаясь, так, чтобы речь была похожа на блеяние овцы. Это было бы совершенно бессмысленно и абсолютно не смешно, если бы Ксавьер, тощий и под два метра ростом, словно борзая, не блеял до того часто, что вскоре все начали смеяться. Более того, все заговорили по-овечьи. Если хотелось выпить, нужно было говорить: «Мо-о-о-жно мне еще-е-е-е-е-е?» — с восходящей интонацией, словно ягненок, который зовет маму. Кто знает, почему подобные вещи смешат, но это сработало и стало своеобразным гимном свадьбы, несмотря на совершенно не сочетающуюся с овечьим блеяньем неземную красоту Констанции.
Ксавьер Бокс владел овечьим языком в совершенстве — частично из-за того, что он австралиец, но также потому, что слегка походил на козла, — и как партнеры на свадьбе мы искусно шутили друг над другом. Я тоже неплохо овладела овечьим, и когда мы поднялись, чтобы провозгласить тосты на предсвадебном обеде в пансионе неподалеку (с клетчатыми скатертями, ворчливыми официантами и винными бутылками в соломенных корзинках), каждый из нас умудрился приплести к тосту по одной овечьей фразе. Я сказала что-то вроде: «Раф — самый лу-у-у-чший мужчи-и-и-и-на в мире», а Ксавьер окончил фразу, добавив: «Еще-е-е-е-е бы».
Было забавно. Все смеялись. Мы почти что были похожи на пару.
Пока я сидела и смотрела, как Ксавьер заканчивает свою речь, Эми наклонилась ко мне и сказала, что я должна с ним переспать.
— Я не собираюсь спать с человеком, который говорит на козлином языке, — прошептала я ей. — Ты спятила?
— Тебе нужно возвращаться в игру, сестренка. Ты так скоро с ума сойдешь. Констанция говорит, что ты ничего не делаешь, кроме того что работаешь и читаешь.
— С овечьей точки зрения он довольно симпатичный, но это не мой тип. Кстати, на этом мой спектр интересов не ограничивается.
— И какой же он, этот твой тип? Я смотрю вокруг и не вижу никого похожего. У тебя больше нет никакого типа, Хезер. У тебя может быть любимый вкус мороженого, которое ты ешь по вечерам, но только не тип парней.
— У тебя тоже нет своего типа, Эми.
— И когда это имело для меня хоть какое-то значение? Переспи с Ксавьером Боксом. Ты слишком зациклена на прошлом. Тебе необходима встряска.
Кажется, мы обе выпили лишнего. Не самая лучшая тема для разговора. Глупо, но я продолжала поглядывать на дверь, ожидая появления Джека. Я понятия не имела, что бы сказала ему, если бы он все-таки объявился, как бы поступила, но сама идея его потенциального приезда слегка сводила меня с ума. Это было похоже на то чувство, когда знаешь наперед, что дома тебя ждет вечеринка-сюрприз, и какая-то часть тебя надеется, что этого все-таки не произойдет, а какая-то часть гадает, кто же из твоих друзей купил торт. В конце концов, Джек очень импульсивный. Ему нравилось быть драматичным.
Я по-прежнему витала в мечтах о
— Ты его подержишь? — спросила она, протягивая мне малыша. — Мне нужно сбегать пописать. Всего на минутку. Неудобно носить его с собой.
— Конечно, — сказала я, взяв ребенка и усадив его себе на колени. — Как его зовут?
— Джонни.
— Привет, Джонни.
Прежде чем я успела сказать что-либо еще, женщина ускользнула прочь. Я никогда особо не любила детей, но этот, должна признать, был милее целого ящика щенков. У него было крепкое маленькое тельце и прекрасные реснички, а когда я танцевала с ним на коленях, он улыбался, лепетал и тянулся к моим волосам. Ему было не больше нескольких месяцев. На нем был морской костюмчик — синяя рубашка, белые шортики и хлопковые носочки на крохотных ножках.
— Ты заметила? Она не дала его мне, — сказала Эми, наклоняясь, чтобы поближе взглянуть на Джонни, и вложила палец в его крохотный кулачок. — Какой хорошенький пирожочек.
— Маленький мужчина. Идеальный джентльмен.
— Он такой серьезный. Выглядит довольно самостоятельным.
