Я изыскивал любую возможность, позволявшую мне заглянуть в санчасть, перекинуться с ней парой слов и сделать ей несколько комплиментов, к которым она явно не была приучена... С каждым разом мои гнусные поползновения становились все более смелыми и как-то, когда она, передавая мне бинты, особенно низко наклонилась, так, что ее грудь оказалась под самым моим носом, я не выдержал и - Aut Caesar, aut nihili! - запустил ей за пазуху свою руку, цепко вцепившись при этом в ее грудь и начав, помня наставления моей незабвенной Илги, мягкими круговыми движениями ласкать ее сразу же набухший сосок... Так продолжалось несколько секунд, в течение которых ни я не мог оторваться от представшей передо мной благодати, ни она не попыталась стряхнуть со своей груди мои алчущие женской плоти лапы, продолжавшие самозабвенно крутить ее сосок... Однако наша поза была настолько неудобна, что ей, в конце концов, пришлось, бросив бинты, занять свое место в окошечке разделявшей нас перегородки. Помня совет Илги: "Взялся за грудь, так скажи, что-нибудь!", я стал тут же, не отходя от кассы, нашептывать ей различные благоглупости о том, как она мне нравится, в каком я восхищении от ее груди и фигуры и так далее и тому подобное... Дело кончилось тем, что я убедил ее еще раз, но уже в гораздо более удобной позиции, вывалить из лифчика обе груди, которые я, урча от вожделения и наслаждения, начал обсасывать и облизывать по всем правилам Илгиных наставлений...Увы, мое блаженство долго не продлилось - очень быстро правильная и целенаправленная обработка Катиных грудей закончилась тем, что я целиком зарылся мордой в ее груди и, ощущая их волнующую упругость и так меня возбуждающий запах женщины, очень быстро почувствовал, как мой подлец судорожно напрягся и, не дожидаясь моего разрешения, выпустил в меня целую струю живительной влаги...
...Надо признаться, что так сильно и с таким остервенением за все мои последующие годы я не кончал...
Дальнейшая моя эпопея с Катенькой была вполне банальна - сообщив мне ближайший день своего дежурства, она впустила меня в свою каморку, где мы незамедлительно занялись любовью.
Надо отдать ей должное - вся нерастраченная в скучных и унылых объятиях ее вертухая (так называются стрелки охраны за их вечные окрики Не вертухайся! - то есть не вертись) страсть и нежность увядающей женщины проснулись в ней с какой-то неимоверной силой и захлестнули ее целиком.
Что касается меня, то я постарался обучить ее всему тому, что я вынес из моих недавних общений с Илгой, научил ее не бояться своего тела, а извлекать из него тот максимум наслаждения, который нам отпущен судьбой.
Боюсь, что использовать мои уроки Катеньке не пришлось, если только, после моего выхода из лагеря, она не нашла себе нового любовника, что, принимая во внимание ее окружение, было весьма проблематично.
Довольно забавные истории у меня произошли в достославном г. Пензе. Дело в том, что выйдя на свободу, я получил в догонку 38 статью положения о паспортах, согласно которому мне было запрещено жить в Москве и в других крупных городах. Отработав год по вербовке в г. Новошахтинске Ростовской области и приобретя аттестат зрелости в местной школе рабочей молодежи (как вы помните, меня посадили в 16 лет прямо из 10 класса), мне только в г. Пензе разрешили прописаться и, соответственно, поступить в институт - в Пензенский Индустриальный Институт.
Учась на первом курсе, я не смог не схулиганить и не записаться сразу в две группы - во французскую и английскую, благо как французский, так и английский языки я вполне прилично знал еще с Бельгии. В результате англичанка и француженка не сразу разобрались в чем дело и только после вмешательства деканата мне предложили самому выбрать интересующую меня дисциплину. Я, естественно, выбрал английский.
Но сразу же скажу, что мне очень понравилась француженка - достаточно изящная дама лет 50-55, всегда со вкусом одетая, с лорнетом на цепочке и с роскошной гривой пепельных волос, уложенных валиком, и внушительным бюстом, что на меня всегда производило неизгладимое впечатление. Как я позже узнал, она была из "бывших", что еще больше подогрело мой интерес к этой достаточно неординарной особе.
Надо сказать, что моя "отсидка" меня еще уму-разуму не научила, и я, со своим поведением, по тем временам вполне мог загреметь на повторный срок. Так, я катался на сохранившихся у меня роликах, повергая местное общество в состояние легкой паники (а в те времена в Пензе еще встречалась публика, носившая онучи и лапти); задолго до начала гонений на шорты я щеголял в сохранившихся у меня от отца великолепных шортах цвета хаки, а на недоуменные замечания местной милиции, я в популярной форме объяснял, что это такой сорт брюк и, в доказательство своей правоты, демонстрировал им наличие у шорт ширинки, карманов и пояса; в разгар преследования западных танцев я не только лихо "давил стилем", но и активно обучал желающих освоить премудрости, как тогда называли, "ритмических" танцев и т. д. и т. п..
