В доме тепло. Все раздеваются. Вешают одежду на крючки или бросают в комнате на кровать. Трут лица и руки. Эти-то, конечно, замерзли. Час на автобусе из города, да еще пешком то такому морозу минут пятнадцать.
— Да-а, — еще раз говорит их отец.
— Хорошо здесь будет в Новый год, — говорит наша дочь.
— Хорошо.
— Нет, ломать его не надо.
— Пусть стоит. Хорошо здесь.
— А дед с бабушкой здесь долго жили? — это девчонка.
— Да. Долго. — Это ее отец. Хмурится вдруг и отходит к окну. Там бутылка с настойкой, горькой или сладкой, я не знаю. Знают они.
— Согрелась немного?
— Ага!
— Да здесь же жарко.
— А до того, как жить здесь, они чем занимались?
Отец переспрашивает:
— Чем?
— Ну да, чем?
— Как вам сказать. Дед все хотел, чтобы его поняли взрослые и немного дети. А бабушка, чтобы ее поняли дети и немного взрослые.
— Это трудно, — вдруг говорит девочка.
— Да. Трудно. — Их отец чуть удивлен таким заявлением.
— А сами… — Это мальчишка. — Ну… сами-то они понимали друг друга?
Отец молчит. Потом:
— Они умерли в один день…
Это сказка.
Он ставит на стол бутылку маминого вина.
Дом поскрипывает. Это я. Это она. Память, память моя. С потолка упало несколько капель.
— Надо будет починить летом. — Это второй сын. Наш.
Я-то знаю, что это ее слезы. Как выдержать? Я могу. Мои глаза сухи. А она — нет.
— Давайте к столу, раз нас здесь ждали.
Они рассаживаются тихо. Потрескивают дрова в печи. Тепло. Чисто. Дымятся еще горячие пирожки.
— А у меня с картошкой.
— А вот здесь с вареньем.
— Вот так дом!
— Дом, что надо.
— У других такого нет.
— А вдруг здесь место такое? А другие дома сломали, увезли.
Мы — дом. Просто дом, которому уже сто лет. Мы все видим. И все слышно нам. Все. Пусть им будет хорошо в нашем доме. Пусть они захотят прийти сюда еще раз. Ну, на Новый год.
— Значит, решено. Новый год будем встречать здесь. Видели у крыльца елочку? Ее и нарядим игрушками.
— Мы осторожно, — говорит девочка.
— Еще бы не осторожно, — говорит мальчишка.
— Ну и отлично.
Ну и отлично. Ведь мы их будем ждать. Снова натопим печь, принесем воды. Будут и пироги, и бабушкина наливка. А вдруг я найду ее тайник?
Потом они уходят, чтобы не опоздать на автобус.
И я смотрю, как они уходят, своим разбитым чердачным окном. И она. И солнце. Оно пробилось и заиграло лучами на искрах инея, на шестигранных кристаллах снега.
Мальчишка с девчонкой снова бегут. Они бегут впереди.
И я не верю, что они когда-нибудь состарятся. Нет. Они повзрослеют, но не состарятся. Ведь они это были немножечко я и она.
Нет. Не состарятся.
Никогда.
На семейном совете решили: пишущую машинку надо покупать. Напрокат только всякое барахло попадается. Больше времени уходит на ремонт. Ну а все остальное подождет. И новое пальто жене, и беговые коньки сыну, и костюм самому Семену.
Семен Батутин пошел в магазин вдвоем с женой Катей. Там они долго рассматривали различные марки машинок, хотя дома уже было решено, какую покупать. А потом они вместе читали техническое описание. И, наконец, попросили продавца что-нибудь отпечатать. Батутин и сам умел, но в магазине стеснялся. Продавец мигом вставил лист чистой бумаги, и машинка залилась такой оглушительной трелью, что жена Семена даже вздрогнула от неожиданности.
— Пожалуйста, — не глядя на лист, сказал продавец и протянул его покупателям.
«Ходят тут всякие! Выбирают, выбирают! И чтоб дешево было, да еще само и печатало…» — было отстукано на листе.
— Что же это, — испуганно произнес Семен. Даже стыдно ему почему-то стало. — У нас и деньги есть. Нам машинка нужна. — И, словно обратившись за поддержкой, добавил: — Катя…
Катя сразу же начала открывать сумочку, в которой лежали деньги. Семен протянул лист продавцу. И тот, только сейчас прочитав, что там было напечатано, досадливо покраснел, но тут же овладел собой и с достоинством произнес:
— Голова кругом идет. Столько народу за день… Вы уж извините, пожалуйста.
Батутин огляделся. В магазине было пустынно, как на пляже в ненастную погоду. Огляделся и мысленно простил продавца.
— Так выписать ее вам? — нетерпеливо спросил продавец.
— Да, да. И именно этот экземпляр.
Через час машинка «Эрика» красовалась в квартире Батутиных. Новенькая, чистенькая, блестящая. На ней и печатать-то было страшно.
— Первая я! — сказала Катя, вымыла руки и села за машинку.
«Скоро папка защитит диссертацию, и тогда мы заживем по-человечески!» напечатала она.
— Правда ведь?
— Правда, — кивнул Семен.
«Поедем на Черное море, а потом купим чудо-гарнитур! И все старье выкинем!»
— Правда?
— Правда, — снова согласился Семен.
Катя составила целый список необходимого (ох, я много же оказалось этого необходимого!) и с победным видом уставилась на мужа:
— Осилим, Семка?
