Не спалось в ту ночь и Самсону. Тихонько слез он с нар и пошел на улку. Ходил он по заводу, смотрел, как лес и горы спали, потом к заветной балагуше подошел. А там крики, споры. Он туда прямо.
А Расторгуев в это время уж в одной из заимок рылся в Дунькином сундуке. Отобрал камни, что были подороже.
«Ох, и дурак же Самсонка-то, — думал про себя Расторгуев. — Таким богатством владеть и нищим остаться. Да я бы-те сразу откупился — в купцы бы попал. Погоди, через эти самоцветы сам я мильонщиком стану, в кулак Урал зажму, киржацкие клады откопаю», — хихикнул он, мигая глазом.
Не ведал Расторгуев, что тайно люди в горах копались. На господские харчи-то да обсчеты не шибко разживешься. Вот потому и смог каждый дать по самоцвету, а получилось миром — Дуньке-сироте приданое собрать. В том и сила была мирского сундука у Дуньки, что в ночь она из нищей стала богаче королевы.
— Ну и дурак же Самсонка-те, ну и дурак! — снова хохотал, икал Расторгуев. Потом Перфишке сказал:
— Мы тут распустим слухи, мол, сбежала Дунька. Убегом за другого, мол, ушла. Для виду погоню-те наладим.
А сам в эту же ночь с самоцветами в город укатил в надежном месте спрятать, а тон продать. Перфишке приказал заимку караулить, в помощь дал лакеев, егерей.
Но верно говорится: «Хорошо пахать на печке, да заворачиваться не легко».
Трудно было Расторгуеву от людского глаза уберечься.
Не ведал он про то, что у Самсонки была любовь к Дуньке. Не отступился парень. Пошел с ним и Евсей искать Дуньку.
Искали они девку, а натакались на сундук. Кто навел? Кто помог? Одни лишь парни знали, да те, кто рядом с ними в мокрой шахте гнил.
Воротился Расторгуев из Екатеринбурга и на заимку поскакал. Не все ведь самоцветы взял. Сундук сразу не увезешь.
Пригнал. А то место, где дом стоял, уж пепел покрывал, да головешки от костра по сторонам лежали. От егерей, лакеев и Перфишки — и духу не осталось.
Тихо. Жутко стало. Соскочил с коня Расторгуев, обошел кругом место и на громадный камень, как есть сундук, вдруг наткнулся.
Лежал этот камень у самой дороги, а за ним сидел известный всему заводу недоумок и горько плакал. Подошел к нему барин, а тог пуще прежнего запричитал.
— Окаменел сундук у Дуньки, окаменел, — надрывался Сеня.
Хоть и был он дурак, а, видно, сумел понять, зачем его тут посадили и научили, как барину сказать, ежели тот приедет.
— Да ты толком-те расскажи! — ревел от злости Расторгуев.
— Твой Перфишка тутотка был, Дунькин сундук околдовал.
И Сеня замолчал. Потом враз закружился и закричал:
— Колдовал, колдовал Перфишка. Рыло на месяц поднял и выл, и выл.
Хлестнул плетью Расторгуев парня, вскочил на коня и опять погнал.
Не выдал, не обсказал недоумок Сеня ни Самсона, ни товарищей его. И что ночью здесь было, утаил.
А была гроза. Еще о вечера люди увидали, как хмурился Сугомак, как он тучи собирал к вершине и ветер подгонял.
Говорят такой грозы не помнили люди: от грома горы гудели. Ревел в долинах ветер, хватал сосны, ели за самый корень, чтоб свалить их. Кипело озеро. Шум волн сливался с ревом ветра, который Сугомак с вершины посылал. Одну за другой молнию будто он кидал. Одна ударила в самый край башни, другая ворвалась в окно, где от страха жена Расторгуева металась. Она бросилась на колени перед иконой и уставилась на лик, но забота о ларце с богатствами перебивала все ее молитвы. Будто разгадал ее страх и ветер и с диким хохотом за окно умчался.
А гроза все бушевала и бушевала. Гремела она и над заимкой, где в подполье своего дома забился от страха Перфишка.
— Отродясь такой грозы я не слыхал! — шептал он про себя.
За ним в подполье поползли лакеи и егеря. Говорят, по какой реке поплывешь, такие и берега увидишь. Каким был хозяин, такие были и лакеи. Точно ветром сдуло храбрость у них у всех. Страшны им были грозы.
Зато те, кто в это время пробирался на заимку, повеселели. Привычны они были к непогодам: ведь во всяко время доводилось работать. И когда Самсон с парнями из мокрой шахты и Евсеем первыми ворвались в дом Перфишки, поначалу удивились — будто вымер дом.
Но Перфишка догадался, кто пришел и зачем. Выхватил он саблю у одного из лакеев и поднялся из подполья. За ним все остальные. Рубились в потемках. Только молнии освещали тех и других, да выстрелы гремели и сабли играли на свету.
Неугасима была ненависть у работных к господам, как и не гасла она у господ к рабам, восставшим против них, а потому две силы, страшные друг другу, сошлись на заимке.
И об этом не рассказал барину парнишка. Не рассказал и о том, как на заре сундук с самоцветами парни увозили, а Самсон огромный гранит принес и научил Сеню, как барину ответить.
Вот как все оборотилось.
Наутро в заводе только и было брякотни и разговору про то, как Дунькин сундук окаменел. Сами работные слух такой пустили, чтобы Расторгуева обвести, понимали, что он им отомстит за Перфишку и за сожженную заимку.
— Не миновать нам расправы, — говорили они между собой, а потому из тайников Сугомака оружие выносилось.
