Ан нет, рановато себя хоронить — краб причинил боль, кулак чешется. Интересно, в чертогах Проткнутого водятся крабы? Жаль, нет таких подробностей в сагах скальдов и россказнях святых отцов. Прекрасногрудые валькирии, сладкоголосые воительницы, обнаженные и покладистые, готовые натереть тело воина благовониями и маслами, — это да, это всем известно. А вот крабы, да еще в чертогах, где всегда светло, тепло и вдоволь жратвы и выпивки…
Пища!
Вода!
Губы Эрика — сухая короста на ране рта.
В чертогах Проткнутого, если верить рифмоплетам, текут реки из пива и кваса, ручьи и водопады из вина, и лужи там — чистейшая ледниковая водица. И барашки гуляют жареные: подойди, отломи кусочек, жуй. А барашек — оп! — опять целехонький! Ты грызешь его, рвешь сочную плоть, а барашку хоть бы что.
Ну почему Эрик не умер, а?!
…Живой.
Спина болит — нет сил терпеть, будто уронил кто хребтом об скалу, да с размаху, не жалея силы молодецкой. И в голове шумит… или это прибой?
Храп отца?
Плачет Гель?
Эрик перевернулся на бок. Приподнялся на локтях. Встал на колени. В полный рост. Его покачивало. Ветер трепал рыжие волосы. Плечи едва прикрыты рубахой, холодно. А значит, Эрик точно не в чертогах Проткнутого.
Довольно-таки широкий ручей в десятке шагов от Эрика впадал в море. Вода! Пить! Сколько хочешь пить! Вода! Едва перебирая ногами, он побрел к ручью. Упал, пополз на четвереньках. Опустил лицо в холодную влагу. Жадно глотнул, и еще, и опять, и вновь, и… «Отец! — вспомнил Эрик. — Напоить отца. И Гель. Гель нужна вода».
Но, Проткнутый, как тяжело отвернуться, прекратить! Будто десятки жилистых рук прижали затылок к прозрачному течению. Будто сотни ладоней плескали саму жизнь в широко — шире некуда! — разинутый рот.
Но Эрик пересилил себя. Отполз немного от ручья, там его вырвало водой, и он ослабел пуще прежнего. Что такое?! Почему?! Надо вернуться и утолить жажду. Шажок, еще, еще — и личиком в ручей, и…
Чуть позже, когда силы вернулись и наполнились бурдюки, тоненькая струйка потекла по лицу Снорри Сохача, что превратилось в каменную маску: ни морщин на лбу, ни трепета век. Это плохо. Эрик припал к груди отца — и не услышал его сердца. И вновь плеснул на лицо — без толку.
Обманула Урд! У, карга! Говорила, духи хранят Снорри, для них он жертва долгая и потому нужная. Обманула…
— В рот лей. Не мимо.
Рука Эрика дрогнула.
— Отец?!
— Малявку напоил? — Длинноус, смешно отфыркиваясь, задрал подбородок. В волосах родителя прибавилось седины, четче обозначился кадык на дряблом горле.
— Я… я сейчас, отец!
— И в кого такой, а? В нашем роду дурачков вроде не было…
Если собрать весь плавун на берегу, погребальный костер сладится и без дырявой ладьи, и без трофейного дракара полыхнет. Плавуна — море! То есть море выкинуло на берег столько мусора, шишек и коры, что хватит на парочку Чужих Лесов.
— Отец, откуда столько дерева? — Эрик сидел у костра, и ему впервые за много дней было тепло и сытно. В ладонях миска, в миске — уха из мелкой рыбешки и креветок, найденных в завалах бурых водорослей.
— Оттуда, сынок, оттуда. — Сохач довольно потер заметно округлившийся живот. — Далеко-далеко за горизонтом, глубоко под волнами растут рощи и леса, куда там наземным кустикам. У Водана столько живности на подводных пастбищах, что весь Мир Гардов за десяток голодных зим не сожрет. Оттуда и плавун — умирает дерево, отпускают его корни с привязи дна, всплывает ствол да к берегу стремится. Суша все-таки. В море-то мокро чересчур.
Отец засмеялся громко, взахлеб, будто сказал что-то смешное.
Эрик пожал плечами, взглянул на Гель: поняла чего или как? Пошутил Сохач или правду поведал? Гель, хихикнув, подмигнула длинноусу. И тогда лицо Эрика тоже растянула улыбка от уха до уха.
— А как мы здесь очутились? — Отец закурил трубку, и глаза его тут же заблестели, как первые звезды. Отцу стало хорошо, лучше не бывает.
— Дракон принес.
— Какой дракон? — Снорри выпустил из ноздрей два кольца сладковатого дыма.
— Тот, что за соседней скалой спит. Где зарево мерцает. Дышит он так. Видать, не крепко заснул еще, на новом-то месте. — Гель собрала миски, собираясь вымыть их в ручье.
Длинноус закашлялся, подавившись дымом:
— Дракон?! За соседней скалой?!
— А что такого? Нас принес, теперь отдыхает. Эрик сказал: отец к морю ведет. Вот я и попросила, а ящер уважил, потом за скалой прилег. Там вроде камни лучше, галька мельче. Удобней ему там. Ну а я, пока дракон спит, миски помою, можно?
Но Снорри Сохач запретил ей ходить к ручью, сказал, что не до мисок сейчас. Он велел уходить отсюда тихо, но быстро.
Мало ли что дракону в голову его змеиную взбредет, когда он проснется?
Говорят, утро вечера мудренее.
Ложь. Поутру с отцом вообще непонятно что творилось. Накануне добрый был, трубку курил, с Гель разговаривал о всяком, на Эрика не злился даже, будто забыл, что тот пахарей упустил. Но лишь рассветный холодок скользнул под одежды, стылым огладив щеки, Снорри Сохача как подменили. Тычки и подзатыльник — вот что у Эрика было на завтрак.
