Действие романа развертывается в наши дни в одной из больших клиник. Герои книги — врачи. В основе сюжета — глубокий внутренний конфликт между профессором Кулагиным и ординатором Гороховым, которые по-разному понимают свое жизненное назначение, противоборствуют в своей научно-врачебной деятельности.Роман написан с глубокой заинтересованностью в судьбах больных, ждущих от медицины исцеления, и в судьбах врачей, многие из которых самоотверженно сражаются за жизнь человека.
После беспокойного ночного дежурства Крупина спустилась в сад.
— Тамара Савельевна, через час — обход! — окликнула ее из окна санитарка Феоктистова.
Крупина обернулась.
— Я не ухожу. Закройте окно. Ветер. Больных простудите.
И смех и грех с этой Феоктистовой! Работает в клинике без малого пять лет и при этом не понимает, что до обхода врач не может уйти. Впрочем, постоянное ее беспокойство происходит, вероятно, оттого, что она до смерти боится профессора Кулагина.
— Закройте, Таня, окна. Прохладно пока еще, — повторила Крупина.
Круглая цветущая рожица Феоктистовой еще некоторое время виднелась за стеклом. И чего это она так боится Кулагина? Ведь профессор никогда никому не скажет резкого слова, тем более — подчиненным.
Да, пока еще было свежо. Прошлогодний кленовый лист, опираясь на свои уголки, перебежал Крупиной дорогу и продолжал бежать, словно брошенный чьей-то сильной рукой диск. Рассеянно следя за его движением, Крупина, сама не зная почему, подумала: «Интересно, каким видом спорта занимается Горохов? Может, в теннис играет? Или в волейбол? Он всегда так подтянут, легок в движениях… Впрочем, ему ведь только тридцать! Ему всего только тридцать лет… А мне уже двадцать семь. Для мужчины тридцать — не возраст, а вот когда девушке двадцать семь — тут дело посерьезнее…»
Иногда Тамара Крупина думала, что за два года, которые они вместе проработали в клинике, она узнала о Горохове все. А иной раз он казался ей совсем чужим, почти незнакомым человеком. Она легко могла представить себе его со скальпелем в руке, услышать его голос, она различала его шаги, когда он быстро, обгоняя других, поднимался по гулкой старинной лестнице. А вот сейчас, проследив взглядом за стремительным бегом кленового листа, вдруг подумала, что о свободном времени Горохова не знает ничего.
Клиника помещалась в здании старом, представительном, с колоннами и каменными вазами в нишах. Его строили тогда, когда еще не боялись «украшательств», и здание получилось красивым, под стать старому саду, который Тамара так любила, что нередко проводила в нем свои свободные дни.
Впрочем, она всегда очень дорожила временем. Она много читала, следила за специальной литературой, изучала язык, посещала лекции по философии… Когда объявлялись воскресники по уборке сада, она непременно в них участвовала, считая, что как секретарь партбюро должна везде и во всем показывать пример. Но дело было не только в примере, — просто ей нравилось возиться в этом саду, как нравилось сейчас идти по его аллеям, между знакомыми туями и поблекшими куртинами. И она, конечно, не подозревала, что этот старинный сад даже «идет ей», она и сама, немного старинная, крупноватая, медлительная, с густыми русыми волосами, собранными в тяжелый узел, естественно вписывается в эти тенистые аллеи.
С каждым шагом от нее отступала усталость, и она чувствовала себя свободнее, чем в палате, где постоянно ловила на себе, испытующие, или недоверчивые, или признательные взгляды. Казалось бы, пора привыкнуть — врач, как актер, всегда на людях, за каждым движением его пристально наблюдают. Но привычка почему-то не вырабатывалась. В одиночестве ей и дышалось свободней, и думалось легче.
Но вот оно кончилось, ее короткое одиночество. Тамара Савельевна свернула на свою любимую, самую дальнюю дорожку, идущую вдоль каменной ограды, и увидела на скамейке женщину. Деваться уже было некуда. Привычно подтянувшись, Крупина подошла к ней, присела рядом.
Когда-то они учились в одной школе, но дружбы не было. Потом долгие годы не виделись, и, когда Чижова поступила в клинику, давнее, детское знакомство, пожалуй, только мешало отношениям, какие обычно устанавливаются между врачом и больным. К тому же у Чижовой был тяжелый диагноз, и, ознакомившись с ее историей болезни, Тамара Савельевна даже обрадовалась, что вести Ольгу будет не она, а Горохов.
И вот сейчас они впервые встретились с глазу на глаз.
Крупина едва заметно улыбнулась Ольге, но это была всего лишь дань вежливости.
На Чижовой была видавшая виды мешковатая больничная пижама, но и нескладные байковые штаны, и широкая куртка с закатанными рукавами не могли скрыть изящества и женственности ее фигуры. А Тамара с детства считала, что главное для женщины — быть маленькой, хрупкой, и она никак не могла понять, зачем это какая-то дура французская королева ввела в моду огромные каблуки, лишь бы казаться выше.
Чижова молча и без улыбки кивнула Тамаре Крупиной и после нескольких секунд неловкого молчания сказала:
— Здравствуй, Томочка! Ты и сейчас торопишься или сядешь? Я в больнице за тобой слежу и заметила, что, пока ты одна, ты движешься плавно, как греческая богиня, а как завидишь кого, походка сразу становится деловой, быстрой.
Разве чужому врачу сказала бы она это?
Но в лице Крупиной ничто не дрогнуло.
