Это как с книгами или фильмами – иной раз случается попасть на совершенно мерзкую безделушку, лишенную, казалось бы, хорошего вкуса, такта и элементарных приличий. Ты, раздраженный, выходишь из зала, плюешься во все стороны, брызжешь слюной в неистовстве, но со временем признаешь: да – это искусство. Оно не всегда должно радовать и быть уютным. Очень может быть, что подлинное искусство безжалостно вас кинет лицом в грязь – и даже не поморщится. Это его призвание – вызывать чувства и последующие размышления над ними. Вспомните только, как неудобны были фильмы Андрея Тарковского для советской власти! Да что там говорить, как неудобны были они для любого зрителя. И сейчас еще едва ли кто-нибудь смог окончательно разгадать смысл «Зеркала». Едва ли не каждый второй с раздражением воспринимает происходящее на экране. И практически каждого подталкивает к внутреннему диалогу.
Гнев – не показатель качества, а показатель отношения. Плохой фильм вообще не вызывает ни гнева, ни раздражения – он просто проходит мимо вашего внимания. Словно его не было, словно вы с ним просто не сталкивались. Вероятно, по этой причине книги-однодневки не сохранились в истории (а ведь они были!). Кто-нибудь сейчас помнит маму Шопенгауэра, чьи книги раскупались с большой скоростью? Зато в историю вошел ее сын Артур, который своей философией только и делал, что вызывал гнев и недоумение. Он будто издевался как над читателями, так и над своими слушателями, ставя свои лекции параллельно с Гегелем. Он и правда думал, что его зал не будет пуст?..
А еще общественный гнев просто-таки делает ту или иную книгу известной. Так, в 1857 году состоялся суд над знаменитым французским поэтом Шарлем Бодлером. Его сборник стихотворений «Цветы зла» нынче почитается как библия декадентства, в которой зло выглядит обаятельным и красивым. Однако для своего времени книга была вызовом: в ней присутствовали нападки и на религию, и на общественные нравы.
Официально обвинение звучало так:
«Ввиду того что поэт избрал себе неверную цель и шел к ней по неверному пути, осуждение, которым он предваряет либо заключает нарисованные им картины, не может воспрепятствовать гибельному воздействию их на читателей, чью чувственность стихотворения, вменяемые автору в вину, возбуждают своим грубым и оскорбительным для стыдливости реализмом».
Эрнест Пинар, выступавший обвинителем на процессе, говорил: «Призываю вас осудить […] опасное, лихорадочное желание изображать, описывать, высказывать все без изъятий, как если бы оскорбление общественной морали больше не считалось преступлением, а сама эта мораль более не существовала».
Одно из стихотворений, которое, по утверждению Пинара, порочит общественные нравы, это „Метаморфозы вампира“».
И разве можно после всего этого читать «Цветы зла» Бодлера? Еще как хочется! Все, что не убивает нас, делает нас сильнее. Особенно гнев!
«В самом деле, что может быть ужаснее этой черствости, этой непонятной скаредности отца? На что нам богатство в будущем, если мы не можем воспользоваться им теперь, пока молоды, если я весь в долгу, оттого что мне жить не на что, если нам с тобой приходится, чтобы мало-мальски прилично одеваться, брать в долг у купцов?»
