– Её в этот раз прямо со станции забрали, рвалась эмоции сдавать… Фурсишка.
Точно так же Юра говорил про тётку Тьму. Мне даже показалось… Тёмные волосы, хриплый голос… Они ведь похожи, Тай и Тьма! Но разве можно о таком спрашивать? А вдруг Тай думает, что я молчу, потому что догадалась? Но она спросила о другом.
– Дым! А ты чего в доме милосердия делала?
– С мамой Толли ходила помогать. Там свой экран, я его включала!
Тай поморщилась ещё сильнее.
– Добренькая какая!
– А мне не жалко. Наоборот, это же хорошо! Мне не нужно, а им пригодится. Я людям помогаю греться, выздоравливать…
– Дура ты! Они твою энергию не в дом милосердия отдают! Они её гонят тем, кто может оплатить дополнительно. Ты же видела, как у нас свет мигает, знаешь, как в домах холодно! Те, кто может купить дополнительную, покупают.
Я стояла, тупила. Наверняка ещё и рот открыла…
Да нет же, нет! Я вспоминаю, как мы шли по дому милосердия. Как я почти летела, а потом коридор и двери с окошками-иллюминаторами, как человек торговался и обзывал нас людоедами. И мама Толли говорила: «Ну что, капелька, начнём». Как люди благодарили: «Мать Анатолия, мы бы без вас совсем пропали».
Если бы она им ничего не давала, стали бы они ей такое говорить? Как можно откачать энергию? Ведь люди её уже получили!
Я могла это всё рассказать Тай, но совсем не хочу. Как будто боюсь заляпать эти свои воспоминания. Да я и не обязана. А ещё я боюсь… а вдруг Тай найдёт доказательство своей правоты? Подберёт хитрый аргумент, и тогда я начну ей верить?
Надо спросить у мамы Толли, у старца Лария! Они же не могут мне врать?
– От дуры слышу.
Я развернулась и побежала по лестнице. Хорошо, что Тай в порядке. Страшно, что она – дочка Тьмы. А вдруг зависимость передаётся по наследству? Надо спросить у мамы Толли. Очень мешает, что здесь нет мобильных. Позвонила бы или в ватсапе спросила. А так – надо пешком, сперва вверх по холму, потом вниз, потом через набережную, мимо того места, где мы с Юрой обычно встречались. Мне кажется, я расплачусь, если посмотрю на это место… Я буду вспоминать, как всё было хорошо…
– Дым!
Он меня правда окликнул. Он стоит на нашем месте, ждёт… Я его боюсь.
– Здравствуй, Дым.
Юра говорит, а до меня не доходит смысл слов, я будто язык забыла, и местный, и родной. Юра улыбается так радостно и резко, будто по команде.
Даже не «здравствуй». «Здравствуйте».
Уважительная форма обращения. Никогда от него такой не слышала, даже когда он с Ларием говорил.
Я почему-то начинаю смеяться. Юра приподнимает брови, потом тоже смеётся, громко и неправильно. Тоже как по команде? Как будто у нас флеш-моб или детсадовская игра, где надо повторить друг за другом. Повторюшка, тётя Хрюшка, всю помойку облизала, а спасибо не сказала.
Я теперь часто вспоминаю разную ерунду из детства. Перебираю воспоминания, оцениваю и сортирую. Вот это подойдёт, оно яркое, значит, полезное. А вот это стыдное, но тоже яркое, не знаю, что с ним делать… Спрошу у мамы Толли, когда в следующий раз буду с ней в милосердном доме. Скорее бы! Очень хочется снова гореть… Сиять.
Если бы рядом была мама Толли, я бы очень обрадовалась. Но тут только Юра, смотрит внимательно, смеётся громко и очень вежливо. Повторюшка…
Я не знаю, что делать дальше.
– Здравствуйте, Дым. Как ваши дела и ваши близкие?
Очень, очень вежливо. Как и полагается служащему канатной дороги. Персоналу Экрана.
Я вспоминаю формулировку, слышала её от мамы Толли и Лария, от сестёр дома милосердия. Я, кстати, когда про это место думаю, то иногда по-разному на русский перевожу его название, то «дом милосердия», то «милосердный дом». И так, и эдак не совсем точно выходит, а если обратно перевести, звучать будет одинаково… И слова вежливости вот… будто нет смысла самих слов, один смысл ситуации: к тебе относятся с уважением, сделай то же самое в ответ.
– Благодарю за внимание. Надеюсь, у вас тоже всё благополучно.
Вот. Теперь легче. Мы чужие люди, которые просто стоят рядом. Можно больше не улыбаться во все зубы, до хруста ушей. Но не получается, губы будто заморозило этой улыбочкой…
– Могу ли я сопровождать вас по вашему пути? – церемонно спрашивает Юра.
Он не шутит. Первый раз не Юра распоряжается мной, а я Юрой. Интересно.
– Ну ладно… Давай, пробуй…
Я разворачиваюсь. Он следует за мной…
Молчу. Юра идёт, не указывая, куда нам можно, а куда не стоит соваться. Я сворачиваю к канатной дороге. Вот поеду и сдам, и он мне не запретит, не посмеет. Он мне теперь никто.
На набережной нас всё время останавливают незнакомые люди, разглядывают капельки на его куртке, на моём пальто. Люди спрашивают, Юра отвечает…
– Сколько?
– Нисколько. Не торгуем, пустые.
– Девяносто!
– Я же говорю, пустые, иди мимо…
Кажется, нам раньше предлагали другую цену, меньше. В Захолустье дефицит энергии стал ещё сильнее? Я пытаюсь вспомнить – вот сейчас, пока мы шли по улице, видела ли я огоньки, свет? Вывески горели? А фонари?
Встаём в очередь. К нам подходит дежурный, загорелый, бритый налысо мужчина в синей куртке. Юра берёт два конверта, потом возвращает один, поясняет дежурному:
– Я сопровождение.
