За окном тёмно-синее, почти чёрное небо. Вечер, ночь или утро? Трудно сказать… Я тянусь к выключателю, и лампочка вспыхивает под потолком, – ярко и тревожно. Не люблю электрический свет. Но сейчас у меня нет выбора: он – единственное, что может защитить меня, пока не светит солнце… Круглый глаз луны неподвижно глядит в окно. Я одна, в комнатах тихо, и за стенами квартиры тоже не слышно ни звука. Все уснули, или?.. Я не знаю.
Знаю только, что тишина будет длиться недолго. Пройдёт не больше десяти минут, – и откуда-то снизу, с лестницы, донесутся тяжёлые шаги… Я услышу их издалека. Кто-то поднимется вверх, пройдёт по лестничной площадке, прихрамывая, тяжело опираясь на клюку. Ключ со скрежетом повернётся в замке… Как всегда.
…Резкий звук заставляет меня вздрогнуть. Я испугана, но не удивлена, ведь я уже знаю, что это он. Мой дед. Вернулся с кладбища. Так было уже не раз…
Он распахивает дверь, – широко, настежь, – и в прихожую врывается ветер. У него жёлтое лицо, – цвета кладбищенской глины; в остальном он почти не изменился, – та же походка, те же черты, – и даже костюм, в которой его похоронили.
Он идёт в свою комнату, ложится в постель, потом снова встаёт. Голод гонит его на кухню. Он всегда голоден, когда возвращается с кладбища, – может съесть две буханки хлеба и кастрюлю супа. На кухне стоит мой завтрак, и я понимаю: от него мало что останется, если я не потороплюсь…
Чёрная полоска под дверью похожа на портал в другой мир. Из-под защиты электрического света выходить страшно, но я шагаю в тёмную прихожую и оказываюсь в кухне, наедине с мёртвым…
Весь пол усыпан хлебными крошками. Дед выковыривает мякиш из хлеба и жадно жуёт; он зажёг огонь, и на плите греется кастрюля с супом, а рядом – сковорода с овощами и мясом. Я понимаю, что холодильник он уже опустошил…
Пытаюсь тихонько взять свою тарелку со стола, надеясь, что он меня не заметит. Но тщетно, – он смотрит на меня исподлобья; три морщины пересекают его лоб, как при жизни в минуты гнева. Неестественно светлые, мутно-голубые глаза, подёрнутые смертной пеленой, кажутся мне побелевшими от ярости. Наши взгляды встречаются, – и это худшее, что может случиться, потому что в руке у него нож…
Так было всегда. В прошлый раз он сказал, что пришёл ко мне, потому что увидел свет, а свет ему мешает; в этот раз бросился на меня с ножом молча, без предисловий: цель визитов моего деда всегда одна. Он хочет меня зарезать.
Я стараюсь оттолкнуть его, но он сильнее меня; лезвие приближается к моему горлу, – кажется, ещё секунда, – и конец неизбежен. Я перехватываю его костлявую руку и вырываю нож…
Отвращение… каждый раз в такие минуты я испытываю это чувство. Мне слишком хорошо известно, что будет дальше. Мы падаем на пол, и я кромсаю его ножом, не помня себя; труп разваливается на куски: он уже изрядно подгнил, полежав на кладбище. Куски мёртвой плоти вспыхивают голубым пламенем и чернеют, превращаясь в пепел. Окровавленная нога с ободранной кожей, рука со скрюченными жёлтыми пальцами да голова, которая ещё пытается что-то кричать, беззвучно открывая рот, – вот и всё, что от него остаётся, а иногда – и того меньше… но и эти останки мне нужно куда-то спрятать, потому что, если это найдут, меня посадят в тюрьму. Полиэтиленовые пакеты идеально подходят для этой цели: кровь не просочится, надо только завязать потуже. Я засовываю туда куски трупа, а дальше всё зависит от моей фантазии: иногда я прячу их на балконе, иногда – в особом тайнике под полом, но чаще просто выбрасываю где-нибудь на улице. Держать эту гадость дома не хочется, – хотя через некоторое время эти куски и сами исчезают. Обычно проходит не более суток, – и от них не остаётся ни следа…
Когда с трупом покончено, я иду в ванную за тряпкой, чтобы смыть кровь с пола. Я знаю, что крови быть не должно: ведь у мёртвых она не течёт; но у тёмного времени суток свои законы. Ненавижу ночь… Ночью может случиться всё, что угодно, – даже самые страшные сказки покажутся детским лепетом по сравнению с тем, что случается в этом мире, пока не светит солнце…
Иногда бывает так, что после убийства крови не остаётся, – но не на этот раз. Пол в кухне сильно запачкан. Я убираю, и на душе у меня становится легче. За окнами брезжит рассвет. Оказывается, было всё-таки утро, а не вечер… скоро становится совсем светло. С восходом солнца все мои страхи куда-то улетучиваются. До следующей ночи. Впрочем, дед приходит далеко не каждую ночь, – иначе я, наверное, давно сошла бы с ума…
Я наспех доедаю остатки овощного рагу со своей тарелки. Янтарно-жёлтое солнце светит мне в окно. Люблю солнечный свет… он всегда приносит мне радость, не то, что темнота или сумерки. Пора идти на работу, но даже это меня не огорчает.
На лестнице меня встречает соседка Фотина Леонидовна. (Вообще-то её зовут Светлана, но с некоторых пор она предпочитает данное при крещении имя тому, что записано в паспорте. Хотя это совсем не важно: обычно соседи зовут её просто Леонидовной.)
