Внезапно она чудом замечает босоножки. Их затолкали под отцовский комод, так что почти не видно. Ифа спрыгивает с кровати, хватает туфельки, быстро их надевает и застегивает, словно боится, что их у нее могут утащить в любой момент.
Она отваживается выйти на площадку. Храп матери слышится из-за двери Майкла Фрэнсиса. Наверное, она пошла спать туда. Интересно, думает Ифа, значит ли это, что Моника спит в их комнате? Она подходит поближе к двери, прижимается ухом к ее шершавой поверхности. Она там? Ифа хочет забрать книгу, ей не терпится снова прикоснуться к работам Эвелин. Но рисковать нельзя: вдруг Моника проснется? Моника никогда не была добра к тем, кто ее будил.
Ифа медленно спускается по лестнице. Гадает, чем заняться. Еще только светает. Все спят. Книга заперта у сестры. Ифа ощущает себя странно бодрой, точно тело ее разбудило, чтобы сказать: пора на работу, собирайся в клуб.
В гостиной ей предстает невиданное зрелище: отцовский стол с откинутой крышкой и содержимое стола, разбросанное по полу. Она никогда раньше не видела стол открытым, тем более вот так выпотрошенным. Это что, думает она, Моника его так бросила? И что сказала Гретта, когда увидела? Интересно было бы поприсутствовать при этом разговоре, хотя, если подумать, Гретта, скорее всего, ничем Монику не попрекнула. Может быть, только: что сочтешь нужным, милая, да, разбрасывай отцовские вещи, я за тобой все приберу, не волнуйся.
Ифа с трудом усаживается в отцовское рабочее кресло и отводит волосы с глаз. Так душно. Разве может быть настолько жарко? Здесь, кажется, еще жарче, чем наверху, чего не может быть, все же знают, что тепло поднимается.
Она рассматривает вещи, разбросанные вокруг стола: листы бумаги, старые паспорта со срезанными уголками, счета, письма. При виде подписи на одной бумажке Ифа передергивается, хотя не понимает почему. Она поднимает листочек и видит, что это герб школы. «
Она думает, не сварить ли кофе или не убрать ли это все, а может, выйти в сад, и кладет голову на отцовский стол. Кожа под ее щекой теплая, гладкая, умиротворяюще пахнет воском, бумагой и чернилами. Она осматривает комнату, повернув голову набок, и думает, что никогда раньше не видела ее под таким углом, и это странно, а следующая ее мысль – какой громкий у матери голос, когда она вот так говорит у тебя за спиной.
Ифа садится, поднимает голову со стола и обнаруживает, что комната заполнена брусьями света, вытянувшимися вдоль по ковру. Неужели она снова заснула?
– Да не говори… – говорит мать. – И что… что он сказал… да ладно.
Гретта разговаривает с Ирландией, Ифа это понимает по особому нажиму в голосе, по чуть более свистящим «с», по смягченным «т». Наверное, с кем-то из многочисленных родственников, они вечно звонят в непонятное время. Разбудить в шесть утра – как нечего делать.
Ифа встает, неверными ногами проходит по комнате в кухню, смотрит по сторонам. Что бы съесть? На столе стоят коробка хлопьев, материнская миска с ложкой, исчезающей в молоке. Хлеб на стойке выглядит подсохшим, он изогнулся по срезу. Ифа склоняется над раковиной и, открыв воду, пьет из-под крана. Она как раз садится за стол, взяв из корзины с фруктами яблоко, когда понимает, что в дверях стоит мать, засунув руки в карманы халата.
– Что? – спрашивает Ифа.
Гретта смотрит на нее рассеянным взглядом.
– Что случилось?
Ифа встает, подходит к матери, берет ее за руки и ведет к стулу.
– С кем ты говорила?
– С Марией, – шепчет Гретта.
Мария. Подруга, родственница, соседка, Матерь Божья?
– Женой Дермота, – продолжает шептать Гретта.
Ифа, по-прежнему ничего не понимая, отзывается:
– А.
Гретта закрывает лицо руками.
– Принеси мне таблетки, Ифа, будь добра. С головой совсем беда.
Ифа отправляется к материнской аптечке, хранящейся в кухонном шкафчике. Там штук двадцать пять пузырьков, все разного размера. Ифа выбирает два наудачу, смотрит на этикетки, ставит обратно, берет еще два.
– Господи, мам, от чего это все?
– Неважно. Просто дай… розовые.
– Правда, что за лекарства? Не надо бы тебе столько принимать. Кто их выписал?
– Ифа. – Гретта держится за голову. – Просто дай мне таблетки.
Ифа вынимает из шкафчика все пузырьки и ставит их рядком.
– Врач знает, что у тебя их столько? Мам, у тебя тут валиума хватит лошадь свалить, и не надо бы тебе…
– Моника говорит…
– Ах, Моника говорит. – Ифа со стуком опускает пузырек чего-то, начинающегося с «п» на столешницу. – Монике самой пошло бы на пользу немножко валиума, – бормочет она. – Мы бы передохнули.
Гретта бредет по кухне, хватает пузырек, вытряхивает две таблетки на ладонь и проглатывает, не запивая. Поворачивается к Ифе.
– Его, – говорит она, – видели.
Ифа поворачивается от пузырьков к матери.
– Кого видели?
– Отца твоего.
Ифа изучающе смотрит на мать. Вид у Гретты странный, глаза безумные, кожа белая, как пергамент.
