Гретта снимает сумочку с коленей, ставит на пол, потом поднимает обратно. Она с самого начала знала, что все будет хорошо, что они его найдут. И вот все они сошли с ночного парома и направляются в Коннемару.
После Лимерика Ифа говорит:
– Останови, пожалуйста.
Майкл Фрэнсис прижимается к обочине, и она вылетает из машины.
– Тетю Иви все тошнит и тошнит, – с интересом замечает Хьюи из багажника.
– Не смотри, милый, это невежливо, – бормочет Клэр. – Отвернись.
– Тошнит, – говорит Моника.
– Ифа, Хьюи, а не Иви, – говорит Майкл Фрэнсис. – И-фа.
– Ифи, – послушно повторяет Хьюи.
Он подпирает щеки так, что глаза делаются не видны, потом оттягивает кожу вниз, так что расползаются веки. У Моники это вызывает странные ощущения.
– Удивительно, как в ней вообще что-то еще осталось, – говорит она.
– Может, она и желудок вытошнит, – подает голос Вита, которую все считали спящей.
Хьюи смеется, его это соображение очень радует.
– Может быть. И он вывалится на дорогу, и папе придется его подобрать и запихать обратно внутрь, и…
Гретта поднимает кнопку замка на своей двери и выходит на траву у обочины. Над головой закладывает дугу ласточка, крылья вспыхивают иссиня-черным, когда птица переворачивается в полете на спину. Гретта идет к дочери, которая так и стоит согнувшись, упирается руками в колени и хватает воздух ртом. Гретта собирает волосы, свисающие на лицо дочки, и придерживает их.
– Спасибо, – говорит Ифа, и ее снова рвет.
Гретта похлопывает ее по спине, которая оказывается липкой и холодной под тонкой тканью блузки. Ифа распрямляется, глаза закрыты; Гретта протягивает ей салфетку. Рассматривает свою младшую дочь; видит ее серовато-бледные щеки; видит, как дрожат пальцы. Протягивает ей еще одну салфетку.
– Ты мне ничего не хочешь сказать, Ифа?
Глаза Ифы распахиваются; мать и дочь смотрят друг на друга. Гретта ощущает, всего на мгновение, что рядом возникают те дети, те люди, которые так и не вдохнули ни разу, пятеро их было, ее не-совсем-детей. Они тянутся между ней и Ифой, тянутся сейчас и будут тянуться всегда, как ряд бумажных кукол. Ласточка снова ныряет рядом с ними, горлышко у нее красное, как предупреждение.
– Нет, – говорит Ифа.
Гретта делает шаг к ней.
– Пожалуйста, скажи, что ты не попала в беду.
Ифа, вопреки себе самой, вопреки всему, смеется.
– Что смешного? Не вижу в этом ничего забавного.
Ифа комкает салфетку и сует ее в карман.
– Мам, 1976-й на дворе.
– А это тут при чем?
– Сейчас уже не говорят «в беду».
– Я буду говорить что захочу. Так что, попала? Признаешь?
– Ничего я не признаю. Не твое дело.
– О господи. – Гретта прижимает руку ко лбу. – Ты молоденькая девушка, ты не замужем…
– Кто бы говорил, – отвечает Ифа, и Гретта отшатывается, словно дочь ее ударила.
Моника в машине перегибается через Клэр, чтобы лучше видеть.
– О чем они там говорят?
– Не знаю, – отвечает Клэр, кое-что расслышавшая из разговора и в любом случае уже составившая свое мнение насчет того, как Ифа осунулась и какие странные у нее пристрастия в еде.
– Да, о чем они там? – спрашивает Майкл Фрэнсис с переднего сиденья.
Он коротко, раздраженно давит на клаксон, кричит: «Давайте уже», – но он не учел, как этот сигнал подействует на детей. Все происходит мгновенно: они тут же вихрем оказываются впереди, у него на коленях и кричат: «Можно я, можно, можно, моя очередь, нет, моя, нет, моя».
– Прекратите, – орет он поверх молотящих конечностей и автомобильных гудков. – Быстро на место, я серьезно, оба, сейчас же прекратите.
Рука Хьюи попадает ему в висок, локоть – как ему кажется, Виты, – упирается в горло, а потом колено с тошнотворной точностью вдавливается в пах. Гудок заглушает его матерный вой; лепестки боли открываются и расцветают в нижней части тела, в мозгу разрываются фейерверки. Ему не дают пошевелиться мучение, ремень безопасности, вес его детей.
– Выходи. – Клэр стоит у открытой водительской двери, по одному снимает с него детей. – Я поведу.
К ланчу они добираются до Двенадцати Бенов, огромных серых гор, встающих за деревьями; их склоны, похожие на слоновью шкуру, повторяет вода залива. Даже Вита благоговейно замолкает в их тенистом присутствии. Еще до деревни Раундстоун Гретта велит Клэр повернуть вправо, потом ехать по проселку.
– Высадите меня здесь, – говорит она, когда машина с ревом доползает до перекрестка под купой дубов.
– Что? – говорит Моника, подавшись вперед. – Здесь? Зачем здесь? Не можем же мы тебя тут оставить.
– Монастырь прямо там, – машет платком Гретта.
Роется в сумке. Достает пузырек, кажется, наугад, и глотает таблетку, потом находит еще один и бросает еще две в рот. Разжевывает их и морщится.
– Я пойду одна.
Моника увещевает, возражает, спорит; Майкл Фрэнсис пытается сказать, что думает, им нужно держаться вместе; Клэр дает Хьюи и Вите печенье; Ифа выходит из машины.
– Ты куда? – спрашивает Майкл Фрэнсис, и Хьюи одновременно произносит с надеждой:
– Ее опять будет тошнить?
– Просто по-маленькому, – отвечает она через плечо и исчезает в подлеске.
