– Ты все сделал? Все разобрал?
– Разложил контракты по конвертам, подшил все чеки. Можешь их обналичить, когда вернешься. Или, – она слышит, как он аккуратно избегает того, что думает, будто она может и не вернуться, – я могу их отвезти, если ты мне скажешь, какой у Эвелин банк, или как зовут бухгалтера, или…
– Спасибо, Гейб, – выпаливает она. – Спасибо, огромное тебе спасибо, я, правда, правда…
Он обрывает ее:
– Не волнуйся. Я, знаешь, не мог все просто так оставить. И, как я уже сказал, больше сегодня все равно заняться было нечем.
Ифа прижимает ладони к стеклу телефонной будки и прислоняется к нему головой. Папка разобрана. Она не может поверить. То, что тяготило ее целый год, ушло. Раз – и ушло.
– Ифа, – внезапно говорит он, – я понимаю, сейчас не время, но я просто хочу, чтобы ты знала, что я больше не буду тебя беспокоить. Насчет квартиры и всего такого. Все нормально. Я все понимаю.
– Что ты понимаешь?
– Понимаю. Все. До меня дошло в аэропорту.
– Что до тебя дошло?
– Что ты не хочешь со мной съезжаться – ты на самом деле даже быть со мной не хочешь.
– Но…
– Все нормально. Давай сейчас не будем. Я съеду к тому времени, как ты вернешься.
– Гейб, – она в ужасе качает головой, – нет, ты все не так понял. Совсем не так. Я хочу с тобой быть, я этого очень хочу, больше всего на свете, и я бы с радостью с тобой съехалась, просто дело в том, что… – ей снова, как раньше, кажется, что она не может втянуть в легкие достаточно воздуха, такое знакомое ощущение, – …в аэропорту… я не смогла… увидеть… что ты написал… мне было трудно… – Она пытается изобразить свой обычный, мимолетный, самоуничижительный смешок, и у нее не получается. – Может, мне очки нужны или что-то такое…
На линии тишина, огромный океан тишины, он катится, бьется и вздымается между ними.
– Очки, – повторяет Гейб без выражения.
– Я хочу быть с тобой, – снова говорит она. – Пожалуйста, поверь мне. Дело в том… – Она так волнуется, что огни Кладдадаффа размываются и искажаются у нее перед глазами.
Одна мысль о том, чтобы произнести это, требует изрядных физических усилий. Ифа встает на носочки, напрягает плечи, словно готовится к удару.
– Дело в том… Что у меня проблема… У меня проблема с чтением.
Секунду она не может поверить, что сказала это. Кажется невероятным, что эти слова прозвучали вслух. Они летают вокруг нее в жарком тесном пространстве телефонной будки, кружат у головы. Ифа хочет приоткрыть дверь, выпустить их, как пчел из улья, во внешний мир. «У меня проблема с чтением». Она волнуется, не придется ли ей это повторить, потому что время идет, телефон глотает монетку, а Гейб не отвечает. Может ли быть, что он ее не услышал?
– Хм, – в конце концов говорит Гейб. – Проблема с чтением. Ясно. Вот как. Знаешь что?
Каждое его слово звучит так, словно он старательно их подбирает.
– У моего дедушки были странные сложности с письменной речью.
Ифа вдыхает и выдыхает. Она поверить не может в то, что слышит. Она не верит, что он сказал слово «письменной» перед «речью». Она любит его за это, любит за это определение, потому что речь ведь так разнообразна, у нее столько форм, и только письменная, будь она проклята, с Ифой не согласуется, ставит подножки, мешается и путается, как веревка, у нее в голове. Со всеми остальными она справляется.
– Правда? – выдавливает из себя Ифа.
– Ага. Он всю жизнь делал вид, что все в порядке. У него был целый запас оправданий, на все случаи. То он говорил, что читать умеет только по-русски. Потом, что очки потерял. Еще, что у него болит голова и не почитаю ли я газету ему вслух. Но это все была неправда. Мы все знали, что он просто не может читать.
В интонации тщательной небрежности, в том, что Гейб говорит, Ифа внезапно ловит парящее, тянущее вверх ощущение, словно из мышц и костей ее спины раскрылись гибкие пернатые крылья.
– Когда ты возвращаешься? – помолчав, спрашивает Гейб. – Я по тебе скучаю. Мы все по тебе скучаем: я, крысы, тараканы, те страшноватенькие твари, которые по ночам царапаются в стенах.
– Скоро, – говорит Ифа, глядя на остров Оумей. – Я вернусь очень скоро.
– Обещаешь?
– Обещаю, – говорит она, и слова расходятся туманом по стеклу. – Но знаешь что?
– Что?
– Думаю, нам надо сюда на какое-то время приехать.
– Сюда?
– Туда, где я сейчас, на остров Оумей. Хотела бы я, чтобы ты его увидел. Тут так красиво. У моей семьи здесь дом. Можем там пожить, вдвоем, и просто все пересидеть.
Она слышит, как он сглатывает, переставляет пальцы на трубке.
– Ммм, может быть. Мне там понравится? То есть, я так понимаю, оно не больно похоже на Манхэттен.
Она смеется.
– Нет ничего менее похожего на Манхэттен, это я тебе точно говорю. Тоже остров, но на этом сходство заканчивается.
– Ифа…
– Просто подумай.
– Ладно, – говорит он. – Привези мне фотографию, и я подумаю.
Моника прислоняется к каменной стене и ждет. Уже за полночь, дело к часу. Над островом висит луна, такая невозможно круглая и яркая, что кажется поддельной, голливудской луной, сделанной из бумаги, фокусов и электрических лампочек.
